Поэт-романтик Василий Жуковский и его трагическая любовь - Полина Ребенина

как построить свой будущий жизненный путь? Поехал в Москву, потом в Остафьево, Карамзин и в этот раз его дружелюбно принял. Он работал над первым томом русской истории. «Ах, как жаль, – думал Жуковский, – что Андрей Тургенев не дожил до этого! Теперь бы он не сказал, что Карамзин пишет только изящные мелочи. Ведь это он, именно он, взялся за постройку грандиозного здания!»

Вернулся в Мишенское, а в первых числах января 1805 года Жуковский опять поехал в Москву, чтобы встретить издателя Бекетова, который начал печатать второй, третий и четвертый тома «Дон Кишота». А в марте они вместе с Александром Тургеневым поехали в Петербург. Тургенев писал одному из приятелей: «Он прогуляться только едет, а я, бедный, на досаду и на поклоны».

В Петербурге повеяло на Жуковского Европой. Вольно дышалось у Невы. На стрелке Васильевского острова шли работы – ее досыпали, одевали берега в гранит, делали причалы и съезды к воде. Тут заготавливали материалы для гигантского здания Биржи, которую начал строить Тома де Томон. Остров окружен был плывущими и стоящими на якоре кораблями. Жуковский любил смотреть на широкое пространство вод перед Зимним дворцом, на сады и сельские домики островов за Петропавловской крепостью… Петербург словно звал его в далекое путешествие…

Вид на Биржу и Адмиралтейство от Петропавловской крепости. 1810 г. Художник Ф. Я. Алексеев

В апреле Жуковский, вернувшийся в Москву из Петербурга, получил письмо от матери, Елизаветы Дементьевны. Она советовала ему вернуться в Мишенское, рассказывала о том, как продвигается перестройка их дома в Белёве. Дом, собственно, был готов, и теперь строилась «изба людская» для дворовых. «Я тебе, мой друг, – писала турецкая мать, – советую в Москве купить задвижки для растворчатых окон и также крючки, чтобы рамы не бились… Желания твои о моем щастии чрезвычайно меня тронули. Конечно, мой друг, я с тобою надеюсь быть щастлива и спокойна; любовь твоя и почтение, право, одни могут сделать меня благополучной. А во мне ты напрасно сумневаешься, я очень чувствую, какого имею сына, и если когда с тобою бранюсь, то, право, это от лишних хлопот. А когда, даст Бог, мы будем жить в своем домике, то ты можешь быть уверен в моем снисхождении и доверенности; увидишь, что у тебя есть добрая мать, которая только твоего щастия и желает».

В мае Жуковский вернулся в Мишенское. С холма, на котором находилась усадьба, давно уже сошел снег, в парке веяло свежестью. В особой тетради Жуковский составил список того, что ему хотелось сочинить и перевести. Он собирался написать несколько повестей («Марьина роща», что-нибудь из американской жизни в подражание «Атала» и «Рене» Шатобриана), биографии великих людей (Руссо, Лафонтена, Стерна, Фенелона), разные статьи («О садоводстве», «О счастии земледельца», «О вкусе и гении»), романсы, оды, послания. Ему хотелось сделать так много, что на это потребовалась бы целая жизнь, – «Мессиаду» Клопштока и «Потерянный и возвращенный рай» Мильтона, «Оберона» Виланда, «Освобожденный Иерусалим» Тассо, хотя бы отрывки из Гомера, Вергилия, Овидия и т. д. В этом списке были еще «Дон Карлос» Шиллера, стихи Горация и Анакреона, Буало и Вольтера.

В своем дневнике Жуковский наметил «план жизни», во многом списанный с жизни Карамзина: «Путешествовать 3 года – с половины 1806‑го до половины 1809‑го года. Возвратясь, начать выдавать журнал; продолжать это издание четыре года… Потом приняться за какую-нибудь важную работу, которая бы принесла пользу и сделала бы меня более известным в литературе». Изданием журнала Жуковский намеревался скопить такую сумму денег, которая, если положить ее в банк, дала бы ежегодный доход, достаточный для скромной, но свободной жизни. Семья! Совсем бы хорошо, если бы дал бог найти верную жену… И Жуковский стал создавать в своем воображении – себе жену. И как ни странно, но в мечтах будущая жена все больше приобретала черты Маши Протасовой…

Учитель словесности

Осенью 1805 года Жуковский начал давать уроки дочкам Екатерины Афанасьевны Протасовой. В средствах его сводная старшая сестра была стеснена, и Жуковский вызвался бесплатно обучать ее подрастающих дочерей —12‑летнюю Машу и 10‑летнюю Сашу. В новый дом он еще не переселился и жить продолжал в Мишенском. Каждое утро проходил три версты до Белёва и лишь к вечеру возвращался обратно. Ученицы его были разными по характеру – старшую, Машу, он называл «Сумароза», то есть задумчивая, а младшую – Сашу – «Аллегро», что означало быстрая, живая. Они же своего учителя прозвали Базилем.

Занимался Жуковский с ними очень серьезно, следуя пансионской программе – преподавал историю, изящную словесность, французский и немецкий языки. Он разрабатывал планы занятий, увлекся этим, и уроки его стали необыкновенно интересны для девочек. Он читал с ними описания природы из Бюффона, Штурма и Бонне, гулял с ними в окрестностях Белёва и Мишенского, – собирал гербарий, поднимал их перед рассветом, чтобы любоваться восходом солнца. Он читал с ними те произведения, которые любил сам, – Руссо, Сен-Пьера, Жанлис.

Учитель занимался не только их обучением, но и воспитанием: убеждал девочек, как хорошо быть человеку чувствительным и добрым, и что надо быть скромными, нетребовательными и т. п. Он брал с собой на прогулки альбом и делал зарисовки: тонкими, легкими штрихами быстро набрасывал пейзажи, фигуры крестьян, и к удовольствию детей – их портреты. Увлеклись рисованием и девочки: Маша старалась, и неудачи не охлаждали ее интереса к карандашу и бумаге. Зато Саша оказалась способной рисовальщицей.

Мать, Екатерина Афанасьевна, присутствовала почти на всех уроках, но она часто раздражалась на дочерей и доводила их до слез, особенно Машу, у которой был менее ровный, чем у Саши, почерк. Однажды Жуковский не выдержал и сделал в своем дневнике запись, которую дал прочесть властной матери: «Тяжело и несносно смотреть на то, что Машенька беспрестанно плачет; и от кого же? От вас, своей матери! Вы ее любите, в этом я не сомневаюсь. Но я не понимаю любви вашей, которая мучит и терзает. Обыкновенно брань за безделицу… Но какая ж брань? Самая тяжелая и чувствительная! Вы хотите отучить ее от слез; сперва отучитесь от брани».

Чем дольше он занимался со своими ученицами, тем более душой привязывался к ним, особенно к старшей – Маше Протасовой.

Закончились последние работы в доме. Жуковский начал устраивать в кабинете шкафы для книг. Елизавета Дементьевна, в непривычном для нее качестве барыни, но ловко и умело, приводила все в жилой вид. Не о том ли мечтал Жуковский – своя семья, дом? Но вот он пишет в