Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

запомнилось своей мрачной торжественностью. Американцы еще не оправились от Перл-Харбора, но вынуждены были приспосабливаться к новой реальности – мерам безопасности, подготовке к вероятному призыву на военную службу, переходу к военной экономике, нормированию продуктов и многому другому. «Мы те же люди, что были вчера, но все же мы другие», – с грустью отметила одна газета в своей редакционной статье. В некоторых городах церковные службы в Рождественскую ночь были отменены, чтобы прихожане после наступления темноты оставались дома. В Британии, еще не отошедшей от нескольких месяцев германских бомбежек, нехватка продуктов, одежды, мыла, бензина и других товаров означала, что второе Рождество подряд страна проживала в сочетании праздничных ритуалов со стоической выдержкой.

Несмотря на катаклизм глобальной войны, радиопередачи по обеим сторонам Атлантики пытались дать слушателям хоть какое-то утешение. «Программа Рождественской недели» Би-би-си включала в себя «Мессию» Генделя, радиоверсию диснеевского фильма «Белоснежка» и даже концерт русской музыки под заголовком «Привет Иосифу Сталину» – в честь дня рождения советского лидера. В Америке в Рождественскую ночь Бинг Кросби впервые спел на волнах NBC “White Christmas” Ирвинга Берлина. Пронизанная воспоминаниями о светлом снежном Рождестве минувших дней песня нашла отклик в сердцах миллионов и со временем в исполнении Кросби стала, по данным Книги рекордов Гиннесса, самой продаваемой пластинкой в истории.

Примерно в то же время, когда Кросби пел свою “White Christmas”, Галифакс заехал в Белый дом на встречу с Черчиллем. Он обнаружил премьер-министра «в цветном халате в постели, готовящим речь для завтрашнего выступления в Сенате – в окружении сигар, виски, содовой и секретарей!». Майкл Рейли, начальник секретной службы Белого дома и глава личной охраны Рузвельта, дополнил описание Галифакса и рассказал, как выглядела жизнь в Розовой спальне в том декабре. «Никогда прежде строгие дворецкие, швейцары, горничные и другие работники президентской резиденции не видели ничего подобного Уинстону», – вспоминал Рейли. По его словам, гость с азартом ел за двоих, а то и за троих, «употреблял бренди и виски с изяществом и энтузиазмом, от которых мы все застывали в благоговейном ужасе». Рейли и других поражала «абсолютная трезвость», которую Черчилль демонстрировал, несмотря на свои повседневные возлияния».

Рузвельт в соответствии со своим расписанием на Рождество отправился вместе с Черчиллем на рождественскую службу, но один на один они встретились только уже ближе к полуночи, в 23:40, и беседовали до 1:10. На обеде в тот день присутствовали двадцать гостей, а на ужине – шестьдесят. В своей книге «Свидание с судьбой» сын Рузвельта Эллиот – он был четвертым из шести детей президента – писал, что дети и внуки в те рождественские дни в Белый дом не допускались. «Полагаю, – предположил он, – что родители были рады иметь у себя в тот Рождественский день полный дом голодных требовательных англичан». Мать его, скорее всего, придерживалась иного мнения.

Следующим утром, 26 декабря, Черчилль оттачивал речь у себя в покоях, после чего отправился с нею в Капитолий. Хотя в 1929 году британский премьер-министр Рамсей Макдональд уже выступал на приеме в Палате представителей, Черчилль стал первым иностранным лидером, выступавшим на совместном заседании Конгресса и Сената. Так как многие законодатели на рождественские дни разъехались из Вашингтона по домам, свою речь Черчилль произносил в Сенате, а не в значительно большем по размерам зале заседаний Палаты представителей. (Полный текст речи можно найти в Приложении к книге.) Хотя это было первое обращение премьер-министра, как он выразился, «к иностранному парламенту», несколько сенаторов впоследствии говорили журналистам, что это была величайшая речь, которую им когда-либо доводилось слышать. Черчилль начал с подшучивания над собой, над своим смешанным британско-американским происхождением и лишь после этого обратился к главной теме – войне. «Мне невольно приходит в голову, что если бы мой отец был американцем, а мать британкой, а не наоборот, то, быть может, я находился бы здесь по собственному праву, – сказал он уже в четвертом предложении. – В таком случае вам не впервые пришлось бы сегодня услышать мой голос». С самого начала Черчилль установил связь со своей аудиторией в Капитолии и с миллионами прикованных к радиоприемникам американцев по всей стране: «Здесь, в Вашингтоне, в эти незабываемые дни, я встретил олимпийское спокойствие, которое тем не менее нельзя считать благодушием, ибо за ним кроется несгибаемая решимость и вполне обоснованная вера в конечный исход».

Предложение за предложением, тщательно подбирая каждое слово, он говорил о необходимости совместных действий, сочетании насущных задач с объединяющими союзников общими принципами. Он говорил о грядущем «спасении», не указывая при этом его точной даты: «в 1942, 1943 или 1944 году». Он не стремился приукрасить реальность. В какой-то момент признал: «Нас еще ждет много разочарований и неприятных сюрпризов». Подводя общий итог речи, New York Times в своей редакционной статье на следующий день написала, что она была «полна искрящегося юмора, язвительных обличений тоталитарных врагов, сурового мужества и неопровержимых фактов».

Хотя Черчилль равномерно распределял свои вербальные удары между Германией, Италией и Японией, в свете недавнего нападения на Перл-Харбор больше всего вопросов он задавал про японцев: «За кого они нас принимают? Возможно ли, чтобы они не понимали, что мы не прекратим борьбы с ними до тех пор, пока они не получат такой урок, какого не забудут ни они сами, ни весь мир?»

И хотя до создания атомной бомбы и ее применения в Хиросиме и Нагасаки оставалось еще более трех лет, теми, кто преподаст японцам этот незабываемый урок, пообещал премьер-министр, станут мужчины и женщины, работавшие вместе в его собственной, подвергшейся нападению империи и в уже неизоляционистской республике Рузвельта. В конце выступления он четко обозначил связь между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами в том, что станет для него неизменной темой и надеждой: «В грядущие дни британский и американский народы во имя собственной безопасности и во имя всеобщего блага будут идти вместе плечом к плечу – в величии, в справедливости и в мире».

Речь Черчилля стала страстным боевым кличем – 3228 слов за полчаса, по сравнению с более компактными 520 словами, в которые Рузвельт уложил свое семиминутное обращение к Конгрессу и Сенату 8 декабря с призывом объявить войну Японии. Война Японии была объявлена сразу после выступления Рузвельта, а еще через три дня США объявили войну и Германии и Италии, входившим вместе с Японией в Тройственный пакт. Германия и Италия объявили войну США еще раньше, 11 декабря. Речь премьер-министра, кроме установления столь необходимого во время войны трансатлантического союза, посеяла зерна того, что он впоследствии назвал «особыми отношениями» между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами.

Переполненный до отказа зал