Царьград - Денис Старый

дивизии. Он брал «на испуг», бросал кости, проверяя, насколько крепок лед под его ногами и глубоко ли мое нынешнее благоволение. Ну или действовал по принципу: «Проси всегда больше, чтобы получить меньшее, но первоначально желаемое».

Что же он хочет получить? Иметь возможность сказать мне: «А я справился и без дивизии, сам?» С него станет и такими «дешевыми» методами пользоваться для того, чтобы я проникнулся и уже никуда больше его не отправлять.

Сил у него, как у главнокомандующего азиатскими ордами, хватало с избытком. Беда крылась в другом: чудовищный ресурс пожирали тлеющие угли гражданской резни в регионе.

Требовалось железом и кровью выдавить диких афганцев не только за пределы Великого Ирана — как теперь официально на картах значилась эта истерзанная земля, — но и зачистить наше приграничье. Я планировал отсечь и присоединить к Средней Азии часть афганских предгорий, где компактно оседали таджики. Но лезть дальше, в проклятые ущелья к пуштунам — увольте. Завязнуть на десятилетия в бессмысленной, перемалывающей полки партизанской войне на краю света — этого кошмара Россия не вынесет.

Нет, вынесет. Но оно нам надо? Что там взять можно? Дорогу в Индию? Так мы проложим ее по иранским землям. Сделаем оазисы-ямские станции. И все, караваны двинутся. Сомневаюсь, что спокойно можно будет торговать через афганские земли.

Однако, даже оставив заслоны, корпус для решения внутренних персидских вопросов, Светлейший мог бросить на турецкий фронт порядка семидесяти тысяч сабель, включая регулярные иранские части и беспощадных нукеров покойного Надира. Для удара в османское подбрюшье это была страшная, сокрушительная сила.

— Неприятель держит на своих восточных рубежах, преимущественно в районе Тебриза, не более тридцати пяти тысяч сабель и штыков, — мерным, тяжелым голосом продолжал докладывать Меншиков, словно передвигая фигуры на невидимой кровавой карте. — И в основе своей это даже не регулярное войско, а разрозненные гарнизонные части, измученные бесконечными стычками, ополчение. Еще тысяч двадцать пять враг способен наскрести по сусекам и собрать в единый кулак в течение трех-четырех месяцев. Но, как мы уже доподлинно выяснили, главная, ударная сила турок сейчас неумолимо стягивается на Европейский театр военных действий.

— Так или иначе, османский Левиафан надорвался, — жестко резюмировал я, опираясь кулаками о стол. — Ни в Европе, ни на Востоке турки сейчас физически не способны поддерживать мобилизационный ресурс на должном уровне, чтобы выдержать встречный удар нашей будущей кампании по всем фронтам. — Я медленно перевел взгляд на военного министра. — Учитывали ли эти агентурные данные офицеры Генерального штаба, когда чертили свои диспозиции?

Фельдмаршал Ласси тяжело поднялся. Прежде чем ответить, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Светлейшего.

— Так точно. Господин Меншиков оказывал Генеральному штабу всемерное содействие и предоставлял исчерпывающие сведения, — голос старого вояки звучал сухо, но твердо. — Считаю своим долгом отметить, Ваше Величество: Светлейший князь погружен в дело глубочайшим образом и крайне осведомлен о противнике.

Со стороны могло показаться, что эта скупая похвала Ласси сродни известной басне, где кукушка хвалит петуха — дескать, две политические фигуры просто поддерживают друг друга на скользком паркете власти. Но донесения моей тайной стражи подтверждали: Меншиков действительно рыл землю носом. Умеет, ох умеет эта коронованная шельма работать, когда его припрет к стенке, когда затылком он уже чувствует ледяное дыхание пропасти.

— Всё это отрадно, — я откинулся в кресле. — Но что нам прикажете делать с нашими «союзниками»? Вот ушел давеча господин Бестужев… А собственно… Позовите-ка его обратно!

Минуты не прошло, как в зал, едва скрывая торжествующий блеск в глазах, вошел вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и предстал пред мои светлые очи.

Глядя на его лицо, я вдруг с холодной ясностью осознал: только что я, пусть и невольно, сделал последний, фатальный шаг. Шаг, перечеркивающий судьбу Андрея Ивановича Остермана. Я оставил всесильного канцлера в соседней каморке строчить бумаги, словно жалкого писаря. А сюда, в святая святых, решать судьбы Европы выдернул его заместителя. Это был публичный политический приговор.

Воздух в зале заледенел, когда я повернул голову к главе Тайной канцелярии. Стоял Бестужев, а я тут… Можно было ожидать, что сейчас арестуют его. Люди не дураки, а еще они в этом времени, как звери чуют, что с канцлером что-то не так…

— Господин Бестужев, участвуйте в нашем совещании. Нам периодически нужна будет справка о положении дел у наших союзников и соперников в Европе, — сказал я.

Словно бы коллективный выдох облегчения последовал.

— Господин Девиер, — мой голос звучал негромко, но в мертвой тишине он ударил, как набат. — Полагаю, тех бумаг, что уже собраны на Андрея Ивановича, более чем достаточно. Потрудитесь взять мой личный конвой… и арестуйте его. Прямо сейчас. Дальше будете действовать по обстоятельствам. Но заклинаю: не забывайте, что, обезглавив ведомство, нам предстоит дьявольски плотно работать по всей Европе.

Только выдохнули, как напряглись… И Девиер подобрался. Его лицо, еще хранившее следы моего недавнего срыва, превратилось в каменную маску.

— Не извольте сомневаться во мне, Ваше Императорское Величество. Исполню всё, о чем будет воля ваша, — глухо отозвался он. В этой безупречной канцелярской фразе отчетливо читалось иное: «Я прощаю тебя за то, что ты сломал мне кости. Моя преданность стоит дороже». Таков уж был нынче этот иносказательный, пропитанный ядом язык высшего света.

Я подождал, пока Девиер с гвардейцами покинет зал, унося с собой эпоху Остермана, затем обвел тяжелым взглядом оставшихся.

— Господа. Я собрал вас сегодня еще и для того, чтобы посмотреть каждому в глаза и спросить: а готовы ли вы? Готовы ли вы к тому, что быстрой виктории не случится? К тому, что нас ждет изнурительное, затяжное противостояние — такое же, каким стала для России двадцатилетняя Северная война со шведами?

Где-то в глубине души мелькнула горькая мысль: настоящий Петр Алексеевич, чье тело я донашивал в этом времени, не стал бы разводить политесы и спрашивать сановников, желают ли они войны. И хотя тот же Меншиков недавно клялся, пуская слезу, будто в прежние времена государь шага без его совета не делал… Врет, конечно, паршивец. Петр ломал через колено, не спрашивая дозволения.

Я жестко оперся о столешницу.

— Запомните: я не спрашиваю вашего дозволения! Решение начинать бойню принимать мне, и крест этот нести мне! Я спрашиваю лишь о том, хватит ли у вас духу. Готовы ли вы служить империи так истово, как не служили никогда прежде? Я требую, чтобы отныне русский сановник стал таким каторжником на галерах государственного дела, каких не видел ни один двор в мире! Ну а если кто чует, что жилы не выдержат… если понимаете, что сил больше нет