Царьград - Денис Старый

Я покачал головой. Буквально на днях мы получили гневную ноту с требованием объясниться. Примечательно, что дипломатические отношения Габсбурги не разорвали — хотя непременно сделали бы это, будь они до конца уверены в нашей причастности к цареубийству. Но в Вене сидят не идиоты. Разрывать союз с Россией сейчас, когда престол Священной Римской империи зашатался, было бы равносильно самоубийству. Провозглашение дочери покойного Карла VI, Марии Терезии, императрицей вызвало шквал возмущения и алчных притязаний не только среди внешних врагов, но и внутри самой империи.

Если в такой момент еще и Россия отвернется, неровен час, наступит тот самый исторический миг, когда соседи просто растащат лоскутную Священную Римскую империю по кускам.

— До чего дошло! Даже лежащий на смертном одре король Речи Посполитой, Август Второй Сильный, и тот набрался сил, приподнялся и заявил… — Девиер театрально развел руками, — что не бывать бабьему веку! Мол, негоже бабе править великой державой, и посему он, Август, сношаться с этой бабой не намерен!

— Да ладно! Чтобы старый блудник Август — и вдруг отказался сношаться хоть с какой-нибудь бабой? — не выдержав, вставил я, прекрасно обыгрывая двусмысленность дипломатического термина.

Шутка попала точно в цель. Напряжение в кабинете лопнуло, и все присутствующие грохнули громким, заливистым смехом.

Я и сам не заметил, как это в высшей степени серьезное совещание, на котором, возможно, решалась судьба не только России, но и всей Европы, вдруг превратилось в веселые посиделки.

А если разобраться, смешного было мало. Этим дурацким выпадом — черт дернул за язык старого блудливого кобеля! — польский король практически определил место Речи Посполитой в будущей европейской коалиции. Выходило так, что поляки, весьма вероятно, выступят с оружием против нас.

Ладно бы еще Мария Терезия или другие дочери Карла были постарше, а то ведь совсем еще юные девицы, что усугубляло международную обстановку до предела.

Выходило, что лишь Россия может спасти Австрию от растерзания соседями. И я, признаться, всерьез раздумывал: а нужно ли мне вообще ее спасать?

— Бестужев! Есть что добавить? — спросил я.

— Ни в коем случае они нынче не расторгнут Союз. Австрийцев можно принудить будь к чему. Они и договор свой сепаратный разорвут быстро, если мы не скажем без иносказания, что будем с ними и в горе и радости.

— Для радости мы им не нужны… Начинайте демонстрировать нашу непреклонную волю и уверенность, — принял я окончательное решение, обведя взглядом присутствующих. — Переводите войска ближе к западным границам. Готовьте провиантские магазины. Свозите всё нарочито открыто, гоняйте обозы с фуражом и припасами с места на место, чтобы у европейских шпионов сложилось четкое впечатление: мы разворачиваем армию никак не меньше двухсот тысяч штыков. Посмотрим, что предложат в ответ наши европейские «друзья».

Особой веры в то, что эти демонстративные действия вразумят противников, не было и в помине. Но я точно не хотел, чтобы наш экспедиционный корпус столкнулся на марше с уже развернутыми и готовыми к бою армиями пруссаков или французов.

Наши недруги будут вынуждены реагировать: спешно комплектовать полки и дивизии, выдвигать их на вероятные направления удара. А значит, они начнут надрывать экономику преждевременно. В таком разрезе война начнется задолго до того, как прогремят первые пушечные и ружейные залпы, ведь противник станет сжигать свои ресурсы и опустошать казну уже на этапе мобилизации. Про воровство и коррупцию в их интендантских ведомствах и говорить не приходилось — это подразумевалось по умолчанию.

— Все… решение мое не изменилось. Арестовать Остермана, Бестужеву забрать те бумаги, что должен был составить бывший канцер и предоставить мне, — жестко сказал я.

А ведь они уже почти были уверены, что я не собираюсь канцлера арестовывать. А тут… на самом деле, я ведь сильно теперь меняю ситуацию. Много людей, среднего звена чиновников, лично зависимы от Остермана. Теперь будут моими.

Вскоре в кабинет вернулся вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин — человек, которого многие теперь сочтут главным претендентом на пост низложенного Остермана. Он с поклоном подал мне проект воззвания от моего имени к европейским дворам, а заодно и пачку других бумаг, включая подробные инструкции нашему послу в Вене. Успел сделать всё, что я требовал, и даже больше, мотаясь из одного помещения в другое.

— Я додиктовал бумаги писарям, ваше величество. Бывший канцлер не справился, — сказал Бестужев.

Гладко стелет, стервец.

Впрочем, интуиция подсказывала мне, что эти документы были заготовлены хитроумным Алексеем Петровичем загодя. И это отнюдь не умаляло его заслуг, а скорее наоборот — заставляло задуматься: а не ошибся ли я, когда мысленно уже почти отверг кандидатуру Бестужева на пост первого дипломата Империи?

Я принялся вчитываться в этот важнейший документ. С первых же строк он показался мне поистине эпохальным, фундаментальным трудом, способным определить внешнюю политику Российской империи в Европе на несколько десятилетий вперед, а то и на века.

Бестужев грамотно и изящно сформулировал главную мысль: вопрос о том, кому занимать престол той или иной страны, подлежит исключительно мирному урегулированию и не может решаться путем бряцания оружием или давления извне. Каждая держава обязана свято чтить законы престолонаследия, принятые у ее соседей. Ну и так далее, всё в таком же возвышенном, но твердом духе, не оставляющем пространства для двойных толкований…

— А вот это весьма забавно, господин вице-канцлер… Не припомню, чтобы мы с вами всерьез обсуждали вопрос о создании специального европейского органа, который бы регулировал спорные моменты между державами.

— Ваше Императорское Величество, возможно, запамятовали, но мы говорили о такой возможности. Я видел, как у Вашего Величества горели глаза при мысли об осуществлении подобного замысла. Сейчас самое время заявить о таких намерениях. И хотя понятно, что пока не прольется кровь, никто на это не пойдет, но вот после того, как очевидным победителем из всей этой ужасающей войны выйдет Россия, мы сможем вновь продиктовать наши условия, — мягко, но уверенно ответил Бестужев.

А ведь я уже отправил людей Девиера, чтобы те начали обыскивать дом, тайные кабинеты и всевозможные места, где Остерман мог бы прятать свои бумаги. Впрочем, его тайники — возможно, не все, но многие из них — были прекрасно известны Тайной канцелярии.

Бестужев ради власти готов был пойти по головам. Тем более по такой лысоватой голове, какая была у Андрея Ивановича — едва ли не единственного истинного профессионала в искусстве ношения громоздких париков, призванных скрыть печальное, далеко не волосатое положение дел на собственном темени.

— Всё, господа, на этом будем заканчивать, — жестко подытожил я. — Напоминаю о жесточайшем контроле: пройдитесь еще раз по всем важнейшим предприятиям, от которых зависит