Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

дальше-то слова йок, их нету. Я покрылся холодным по́том: рампа горит синим пламенем, оркестр, хор, дирижер, а я на сцене заканчиваю в первой строфе песенки ее второе проведение. Что я начал петь? Что-то вроде: “Поднимем, задвинем бокалы с шампанским и сдвинем их снова с любовью, как пенится что-то в бокале…” Что-то несусветное! Наконец, хор мне начал подсказывать слова, потом начинают приподниматься оркестранты и что-то мне говорить. Кончилось тем, что кто-то из зала начал мне советовать, как свести концы с концами. Но я закончил – я сводил, разводил, наполнял, выпивал кипящую пену, и так далее. Все сделал в лучшем виде, взял верхнее си-бемоль. Должен сказать, что обрушился шквал аплодисментов. Думаю, что так публика выразила признательность за мое мужество, за то, что я сумел выйти из этого критического пике.

Ну ладно. Пою дальше. Сцена в игорном доме. Альфред вылетает из-за кулис, как конь, копытом бьет землю, и дым у него идет из ноздрей. Виолетта хочет объяснить Альфреду ситуацию, я выскакиваю к Виолетте, и между нами должен происходить диалог:

– Что сказать вы мне желали?

– Чтоб скорей вы уезжали! Оставаться вам опасно.

– Понимаю, но напрасно.

И я почему-то спел свою фразу, а потом еще и фразу Виолетты. Так сам с собою и разговариваю. И вижу, у Бэлы Руденко, тогда еще приезжавшей в Большой в качестве гастролерши, круглые глаза. Она смотрит на меня и ничего не может понять. Потому что она поет свое, а я вступаю вместе с ней и пою во весь голос ее фразы. Так вот, увлекся-с, увлекся-с. Но мало того! Альфред должен прийти в игорный дом с деньгами, а я и деньги забыл. Благо какие-то деньги лежали на столе. Я так незаметно подворовал их со стола, медленно пододвинул к себе, а потом расплатился ими»[88].

Суфлерам иногда приходилось несладко. Однажды во время оперы «Фауст» в филиале перед сценой Вальпургиевой ночи, как всегда, погасили свет для смены декораций, всего на несколько секунд. Иван Петров, певший Мефистофеля, в темноте машинально отступил на два шага назад, угодив прямо в суфлерскую будку, покрытую плетеным материалом, из которого обычно плетут корзины: «Я приземлился на эту крышку, она страшно заскрипела, слегка оглушив суфлера, который, в испуге закричав “Ой, боже мой!”, мгновенно исчез – его как ветром сдуло. Он даже не понял, что произошло. Все же я успел вовремя выскочить из будки и встать в позу, за мгновение до света». Находившиеся на сцене участники Вальпургиевой ночи еле сдерживались от хохота.

Не будет преувеличением сравнить работу суфлера со «cкорой помощью». Уровень его подготовки иллюстрирует такой факт. Старейший работник оперы Сергей Макаров, служивший суфлером Большого театра с 1976 года, дважды экстренно заменял дирижера на спектаклях «Юлий Цезарь» Генделя и «Трубадур» Верди. Кроме того, как концертмейстер он нередко репетировал с певцами, писал музыку, вокальные циклы на стихи Сергея Есенина и кантаты. Так что консерваторское образование для суфлера совсем не редкость, а даже непременное условие работы. Это музыканты высокого уровня. Суфлер порой больше информирован об артисте, чем все его поклонники, вместе взятые, ибо наблюдает его совсем рядом, да еще и на сцене в самый ответственный момент. В истории Большого театра сохранились имена суфлеров, работавших еще с Шаляпиным и Собиновым. Это, например, Александр Иосифович Лангфиш, обладавший каким-то особым предчувствием – когда именно певцу может понадобиться его помощь.

А каким огромным авторитетом пользовался Александр Яковлевич Альтшуллер, певший в молодости почти на всех оперных сценах России, а затем в качестве режиссера работавший в Харькове, Свердловске, Саратове, Перми. Когда с 1930 года пожилой шестидесятилетний Альтшуллер стал служить в Большом суфлером, к тому времени он был уже Героем Социалистического Труда, а в 1937 году получил орден «Знак Почета». Очень любил Альтшуллера Козловский, в судьбе которого – тогда еще не солиста Большого театра – Александр Яковлевич сыграл важнейшую роль (а также и Марка Рейзена). Они дружили, соседствовали в одном доме в Брюсовом переулке, квартира Альтшуллера была на третьем этаже. Если Альтшуллер сидел в суфлерской будке, Козловский мог быть спокоен. Альтшуллер скончался в 1950 году, естественно, он не мог присутствовать на девяностолетнем юбилее Ивана Семеновича в Большом театре, когда тот забыл слова в сцене дуэли в «Евгении Онегине». Растерявшегося ветерана сцены поддержал тогда другой суфлер, Владимир Ярославцев, «вылезавший» из будки, чтобы буквально вложить текст роли в рот певца.

А бывало, что на наиболее ответственных спектаклях певцам помогал не один суфлер, а целых три. Когда Владимира Атлантова назначили на роль Паоло в опере «Франческа да Римини» Рахманинова, до премьеры оставалась всего неделя. Учитывая, что обычно певец учил роль месяц, в данном случае ему пришлось сильно поднапрячься: «Я не успел испугаться. Понеслась душа, и все. Потом, когда я уже перестал петь эту партию, по прошествии времени я заглянул в клавир и подумал: “Мать честная, как же я умудрялся это петь?” На премьере у меня было три суфлера. Концертмейстеры Могилевская и Басаргина перебегали за мной за кулисами, а я пристраивался поближе к кулисам, или вставали подо мной, а я должен был стоять на каком-то возвышении, и подсказывали мне слова». Суфлеры порой помогают и в балетных спектаклях. Одна из балерин Большого театра – Алла Цабель (мать балерин Ксении и Елены Рябинкиных) – вспоминала, как ее, еще начинающую артистку, суфлер из будки подкармливал леденцами, желая поддержать уставших маленьких танцовщиц, участвующих в опере «Снегурочка», где они изображали птичек[89].

Своя повседневная жизнь у тех, кто одевает артистов. Уникальный человек и многолетний костюмер Большого театра Андрей Николаевич Смирнов вспоминал в 2000 году:

«Костюмерная – удивительное место в театре, из которого видно практически все. Как кто к своему делу относится, у кого какие проблемы, кто не выспался или, может, настроение плохое. Предположим, дают оперу. Нерадивые солисты прибегают за 15 минут до выхода на сцену, какой-нибудь Коля Басков или Олег Биктимиров. А, к примеру, Зураб Лаврентьевич Соткилава – никогда! Такие солидные солисты уважают и себя и нас. Это же адский труд! И не только физический. Весь обслуживающий персонал приходит за три часа до начала спектакля, но я – на час раньше всех. Привычка. Утренняя смена уже приготовила для меня все костюмы – нательную рубашку Сусанина, шубы, кафтаны. Я беру каталку и на большом лифте спускаю ее вниз, где находятся гримерки солистов. Я знаю, что в этой, к примеру, раздевается Соткилава: он в другую никогда не сядет. А здесь – Юрий Мазурок, непримиримый враг его. Если попадется певец попроще, как Нестеренко, то махнет