Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

будет непросто, а вот стоять на сцене – пожалуйста!» Пришлось дирекции театра согласиться. На юбилейный банкет после исторического концерта, угодившего в Книгу рекордов Гиннесса (ох уж это наше идолопоклонство перед Западом!), к себе домой он пригласил и «молодежь» из театра – Тамару Милашкину с Владимиром Атлантовым, Тамару Синявскую с Муслимом Магомаевым. Молодежью они считались на фоне седых аксакалов-орденоносцев, по праву усевшихся во главе праздничного стола – самого юбиляра (стройного как кипарис), его соседа Ивана Семеновича Козловского и другого старейшего певца Большого театра – баритона Пантелеймона Марковича Норцова.

Молодежь вела себя тихо и корректно, едва пригубив хрустальные бокалы с шампанским. Известные ценители игристого вина Атлантов и Магомаев даже как-то застеснялись в присутствии корифеев, а те, в свою очередь, разошлись не на шутку: «Иван Семенович раскраснелся, то и дело вскакивал, что-то говорил. А Марк Осипович этак ему попросту: “Да будет тебе, Ванька… Выпил и помолчи, старших послушай. Вы с Пантюшей еще юнцы” (“юнцам” было по 85 лет). Козловский вроде бы слушался; сядет, но опять вскочит и опять что-то говорит. Все его вежливо слушали – кроме хозяина, который был на пять лет старше своего знаменитого гостя и имел право делать ему замечания…»

Старички вспоминали минувшие дни, перечисляя всуе дирижеров, музыкантов, артистов – своих современников, имена которых давно уже переместились с афиш Большого театра на памятники Новодевичьего кладбища и в энциклопедии, а молодежь сидела с открытым ртом. Козловский в который уже раз рассказывал хрестоматийную историю о том, как 60 лет тому назад заменил внезапно захворавшего Леонида Собинова (сердце прихватило!) во время оперы «Ромео и Джульетта». Исполнявший в этом спектакле второстепенную роль и, к счастью, оказавшийся рядом, Иван Семенович, не раздумывая, надел на себя еще теплый собиновский парик и вышел, как говорится, на съедение публике. Без подготовки и репетиции. Но поклонницы Собинова, поначалу с недоверием принявшие нового исполнителя, в конце спектакля разразились оглушительными овациями. Тут очень кстати и Норцов стал вспоминать юбилейный спектакль «Евгений Онегин» 1931 года, которым чествовали Собинова, – сам виновник торжества пел (естественно) Ленского, а молодые певцы остальные роли: Козловский – Трике, Пирогов – Ротного, Рейзен – Зарецкого. Да, о том давнем спектакле в этой квартире напоминала не только цветная статуэтка Ленинградского фарфорового завода – «Собинов в роли Ромео»[92].

А Марк Осипович припомнил давнюю выходку Ивана Семеновича, прибившего как-то в гримерке к полу его галоши: Рейзен галоши-то надел, а с места сдвинуться не может! Пришлось отдирать от пола. Козловский без розыгрышей жить не мог. Если кто-то из певцов после спектакля находил свои брюки завязанными в морской узел, сразу было ясно: это привет от Козловского! И поди попробуй развяжи. А ведь Иван Семенович в ранние годы служил в Красной армии, не на флоте, и где только научился! А то возьмет отвертку и поменяет таблички на входных дверях в квартиры соседей (тогда была мода обозначать фамилии жильцов специальными табличками, не всех, конечно, а таких вот известных, как певцы Большого театра). А сколько нервов стоила его приятелю-концертмейстеру Науму Вальтеру шутка Козловского с машиной! Иван Семенович с помощью случайных прохожих загнал его автомобиль в соседний двор. Вальтер в окно смотрит – а машины нет! Его чуть удар не хватил. Любил Козловский и шутки на кремлевских приемах – подложить в карман соседа по столу вилку или ложку. Смешно! Особенно когда представляешь себе Ивана Семеновича, крадущегося с отверткой по подъезду под покровом ночи. Привыкнув к шалостям Ивана Семеновича, коллеги не обижались[93]. В 1930-е годы они все еще были молоды и сил хватало не только на актерство, но и на уморительные розыгрыши друг друга.

Незаметно от веселья разговор перешел на серьезную тему. Вспомнили ночные вызовы к Сталину на импровизированные концерты, отказаться от которых было нельзя будь ты болен или здоров. Звонят, бывало, в час ночи: «За вами вышла машина!» А куда денешься? А какие были там застолья! Больше так нигде не кормили, учитывая, что вся остальная страна все время недоедала. На счет Сталина друзья придерживались диаметрально противоположного мнения и могли спорить до посинения. Сталинист Козловский настаивал на том, что Иосиф Виссарионович («Хозяин меня любил!») не только любил музыку, но и понимал ее, более того, обладал всеми задатками режиссера и критика (почти как Стасов, наверное). Ну а то, что вождь не пустил его петь в Европу, – ну что делать (брат Козловского Федор, тоже певец, остался за границей еще в 1919 году, а это уже само по себе вызвало опасения у компетентных органов). Зато какой Сталин был ценитель искусства! Вернул Козловского после увольнения в Большой, лично просил его исполнить арию Ленского. Орденов да премий не жалел… Хотя Ивану Семеновичу – Герою Социалистического Труда 1980 года (первому среди певцов Большого театра!) – грех было жаловаться на невнимание и всех последующих вождей (да и денег у него было столько, что он мог построить музыкальную школу в родной Марьяновке, о чем много лет упрашивал власти, а ему Фурцева отвечала: в нашей стране школы на частные деньги строить нельзя!).

Что же касается юбиляра Рейзена, то к концу жизни он придерживался все более радикальных взглядов среди жильцов дома, которым осуждение прошлого (для них это был золотой век!) было несвойственно. Одному из гостей, сравнившему его с Шаляпиным, мудрый Марк Осипович ответил: «Зачем вы сравниваете меня, раба, со свободным человеком Шаляпиным? Шаляпин, если ему нужно было, мог разорвать занавес или потребовать сменить дирижера. А я после каждого спектакля в Большом театре дрожал, прислушиваясь к машинам: не за мной ли приехали? Вы думаете, что это не перешло в само звучание голоса?» Плюрализм мнений двух певцов-могикан был вызван и характеристикой ролей, ими исполняемых. В самом деле: какие претензии идеологического плана можно было предъявить к Ленскому или Юродивому в исполнении Козловского? Да никаких. Юродивый – воплощение страдающего народа, живой укор прогнившему царскому режиму. А вот Рейзен-Годунов чуть не стал последней партией для артиста, которого в 1940-х годах обвинили в подозрительных аналогиях: мучающийся муками совести русский царь кому-то там наверху в Кремле вдруг напомнил… в общем, понятно, кого и что. А ведь и правда – параллели напрашиваются. Опасная это опера – «Борис Годунов»!

Развивая мысль о тяжести шапки Мономаха, в чем-то равноценной огромной ответственности солиста Большого театра, Иван Семенович принялся рассказывать о своей встрече с живым, а не оперным царем – Николаем II, приехавшим как-то в Киев. Давно это было. Самодержец Всероссийский, послушав хор Михайловского Златоверхого монастыря, оценил природное дарование одного из