Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

визитом гостью предупредили: «Не забудьте похвалить Ивана Семеновича за то, что он до сих пор берет ми третьей октавы!» – а еще дали совет: не спрашивать о Лемешеве, а лучше – о Собинове. Дверь хозяин открыл сам – стройный, подтянутый, совсем не старик, с несвойственной людям малороссийского крестьянского происхождения аристократичностью в речи и движениях. Исключительно приветлив к незнакомым людям, искренне излучает радушие. Говорил, конечно, не о себе – о Собинове, единственно возможном певце, с которым искал сравнения, заводя гостям старую пластинку. «Уникальная серебристость его тона, вы только послушайте. Какой непрерывающийся поток звука, когда даже паузы кажутся звучанием – совершенное классическое bel canto!» – комментировал Козловский голос Собинова, певшего бетховенского «Сурка». У самого Ивана Семеновича бельканто не было: в 1930-х годах на стажировку в Ла Скала его не послали. И так хорошо пел.

А вот потрясения от квартиры Елены Катульской. «Вспоминаю, как я был потрясен обстановкой, царившей в квартире певицы. Роскошная старинная мебель и картины старых мастеров на стенах, среди которых особенно вспоминаю пейзажи Поленова и Левитана. Портреты с изображением самой Елены Климентьевны. Скульптуры, среди которых также вспоминаю бюст певицы. Старинная посуда в витрине, кресла и рояль, стоявший в центре, огромная люстра, сверкающая хрусталем. Елена Климентьевна радостно вышла к нам навстречу и пригласила сесть в кресла. Я удивился, когда певица сама начала аккомпанировать. Она в совершенстве владела инструментом – даже быстрые пассажи давались ей легко. Она сама спела первый куплет романса. Голос звучал дивно», – вспоминал певец Владимир Ковтун.

Вряд ли найдутся менее восторженные воспоминания о посещении этого дома, ибо советские люди были взращены на искусстве его жильцов (не зная других!) и приучены восхищаться им без каких-либо оговорок. С утра до вечера пели они по радио, а репродукторы, между прочим, висели и на улицах. А когда прошла пора репродукторов, их все равно не забыли. Все в детстве читали рассказ Виктора Драгунского «Слава Ивана Козловского», все смотрели кинокомедию «Бриллиантовая рука» Леонида Гайдая, в которой аферист и бандит Лелик в исполнении Анатолия Папанова напевает романс «Я вспомнил вас и усё былое» – это, конечно, проявление откровенного стёба режиссера. Так много было Козловского, что никуда от него было не деться. Хочешь выключить радио – а он из утюга поет (так же много было и Плисецкой)…

Статусность в частной жизни подтверждалась и наличием других благ: прислуги (домработницы или кухарки), личной машины, гаража. Все эти блага имелись и у научной интеллигенции – академиков, профессоров. Но было и нечто особенное: личный шофер. В СССР такой профессии и быть не могло по причине отсутствия частной собственности. А в Москве был переизбыток личных водителей. Дело в том, что еще со сталинских времен многим чиновникам среднего звена полагались персональные машины, на которых водители работали через день, что создавало отличные условия для подработки: один день он возит замначальника главка, другой – солиста Большого театра. Например, у Козловского, любившего водить машину, была «эмка», затем «победа», потом «Волга». Но водителя он все равно нанял – по статусу. Личный шофер возил его жену, двух дочерей и учившую их французскому языку гувернантку на дачу в Снегири. А его самого мог подбросить на теннисный корт ЦСКА, чтобы певец постучал в мяч, например, с министром госбезопасности Виктором Абакумовым, – увлечение этим буржуйским видом спорта также объединяло представителей советской культурной и политической элиты. Выйдя на пенсию, Козловский вынужден был отказаться и от личного шофера, и от домохозяйки, которую заменили ему сестра Анастасия Семеновна да престарелые «сырихи», бегавшие за простоквашей и кефиром.

Еще одна привилегия солистов Большого – верить в Бога и сравнивать свой уровень жизни с царской Россией. Николай Голованов любил повторять: «В царское время никогда такого не бывало!» Это касалось и других мастеров сцены. Не зря же на вопрос Сталина: «Хорошо живете?» – Александра Яблочкина ответила: «Хорошо, как при царе, Иосиф Виссарионович!» Когда во время войны Сталин разрешил службы в московских храмах, то золотой запас Большого понадобился. «Москва бурно встретила Пасху. Церкви были полны, по карточкам вместо жиров и сахара можно было брать пасху и куличи, в пасхальную ночь разрешили ходить по улицам до утра, в Елоховском соборе пели Михайлов и Рейзен, были англичане, все это снимали при вспышках магния, богослужение передавали по радио за границу», – отмечал в дневнике ученый-филолог Леонид Тимофеев 27 апреля 1943 года. Протодьякону Максиму Михайлову было не привыкать петь в храме.

А в марте 1945 года Марк Рейзен и Соломон Хромченко в единственной (на тот момент) московской синагоге в Большом Спасоглинищевском переулке приняли участие в специальных мероприятиях, посвященных памяти погибших во время войны евреев, о чем немедля было сообщено Сталину. Надо полагать, что подобные поступки артисты совершали не без ведома соответствующих органов. Вера в Бога сказывалась и на творчестве: Козловский уже в более поздние и менее кровожадные времена позволял себе, несмотря на запреты Фурцевой, петь в консерватории духовные произведения, в том числе «Всенощную» Сергея Рахманинова.

Так что икона с лампадой в квартире Козловского – это вполне рядовое явление. У многих жителей Брюсова переулка, не скрывавших в атеистической стране своей религиозности, была своя церковь (были же домовые храмы у русских царей!), здесь же рядом, в Брюсовом, – храм Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Его, в отличие от многих храмов на Руси, в 1930-е годы не только не сломали, но и не закрыли. А все благодаря Николаю Голованову, на которого еще в 1936 году жаловался Самуил Самосуд: «Большой театр считается последним оплотом православия, старых монархических тенденций. Например, Голованов и Нежданова бравируют тем, что у них иконы в доме, что они не перекрашиваются, они не против советской власти, они аполитичны». Многих солистов Большого театра можно было увидеть в этом храме на церковных службах и по большим праздникам – на Пасху и Рождество, а после смерти их отпевали здесь. Не случайно, что более трех десятков лет настоятелем храма был митрополит Питирим (Нечаев) – большой друг советской творческой интеллигенции. Козловский в этой церкви еще и пел.

Больше всего икон (около сотни) было в квартире Голованова – в том числе и как произведений древнерусского искусства, Спасая от уничтожения церковные ценности, дирижер собрал ценнейшую коллекцию (пополнившуюся и за счет собрания Алексея Щусева после смерти архитектора в 1948 году). Охаивая Голованова, Самосуд еще не знал, что у того дома хранится даже частица мощей преподобного Саввы Сторожевского из одноименного монастыря. Долгое время эта поруганная большевиками реликвия считалась утраченной, сохранилась она до наших дней благодаря Николаю Семеновичу. Главный дирижер Большого