Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

свидетелем подсчетов. “Ну, Антонина Васильевна, давайте с вами подсчитаемся сегодня. Я вот съел обед. Это стоило то-то, вы просили купить цветов…” – “Николай Семенович, но цветы вы подарили!” – “На что же я дарил цветы? Это я считаю на ваш счет!”». Эпизод с цветами так и просится на киноэкран.

Виолончелист Большого театра Святослав Николаевич Кнушевицкий – Светом за его доброту его звали друзья и знакомые – был мужем Натальи Шпиллер, преподавал в Центральной музыкальной школе, куда по проторенной дорожке определяли почти всех детей Большого театра (как вариант – в балетное училище). Когда Мария Максакова надумала учить дочку музыке, то Людмила попала именно к нему, к счастью, ненадолго. Людмила Максакова ничего кроме музыки в своем доме не слышала: «Это был какой-то поющий корабль, а не дом. Все друг друга знали. Мужчины тогда еще носили шляпы, на улице перед дамами они их снимали, в жару или мороз – неважно. Дамы, например, Наталья Дмитриевна Шпиллер, мамина ближайшая подруга, необыкновенная красавица, – у нее была еще дореволюционная шляпка с вуалеткой, она носила ее и при советской власти. Они держались как люди XIX века, которых как будто случайно забросило в суровый XX». Добавим, что уважение друг к другу было отличительной особенностью старшего, «брюсовского» поколения артистов Большого театра. Трудно себе представить, чтобы Лемешев не поздоровался с Козловским, а Рейзен ругался с Пироговым. На это обращает внимание и Владимир Атлантов, говоря о том, что «старшее поколение артистов было воспитано иначе. Они имели другое мироощущение и другие отношения. Это было заметно. С нами старшее поколение контактировало очень мягко. В основном, доброжелательно».

В СССР экономия на сыре и масле была более свойственна рабочим и крестьянам, а коллекционирование – исключительно солистам Большого театра, а еще известным адвокатам и врачам, имеющим солидную клиентуру из тех же артистов. Вот и Вишневская рассказывала, что Ростропович тоже бросился собирать фарфор, часто ничего не понимая в той чепухе, которую ему втюхивали за большие деньги. Но девать-то их – деньги – было некуда в условиях дефицита всего, вот и гонялись дорогостоящие артисты за шедеврами, охотно скупая произведения искусства. С Головановым и Неждановой могла бы поспорить в этом отношении лишь Екатерина Гельцер, она также жила в Брюсовом переулке, но в другом доме – в мхатовском кооперативе (номер 17), построенном для тех артистов, кто не уехал из Советской России.

Этот дом появился исключительно благодаря Гельцер, его также в 1927 году проектировал Щусев. «В один из вечеров к нам пришел архитектор Алексей Щусев и стал говорить о новом постановлении, по которому можно создать кооперативное общество, взять госкредит на 30 лет и построить дом. Москвин и Гельцер – прима-балерина, самая прима из всех прим, – плюхнулись перед Щусевым на колени и сказали: строй нам кооператив. Все присутствующие немедленно записались и тут же назвали его “Деятели искусства” – сокращенно “Диск”. В “Диске”, конечно, оказалось много актеров МХАТа, и, когда выбирали место для дома, выбрали Брюсов переулок, поближе к театру. Щусев тогда был на пике славы, он уже построил мавзолей, и ему разрешалось то, что не разрешалось другим, поэтому дом получился необычным, конструктивистским, на него многие ездили смотреть. Особенно выделялись угловые окна – кажется, это был первый такой дом в Москве. Интересно, что Щусев тайно сделал вентиляционное отверстие внутри стены между этажами – на случай разрухи, чтобы можно было ставить печурки. И потом эту тайную вытяжку мы нашли, она-таки пригодилась», – рассказывала в 2013 году дочь репрессированного философа Густава Шпета Марина Шторх. Сам Щусев поселился на самом верху, в своей новой мастерской. А дом полюбили артисты балета Большого театра – Александр Годунов, Марис Лиепа, Алексей Ермолаев.

В огромной квартире номер 12 на четвертом этаже, завешанной сверху донизу картинами, коих Екатерина Гельцер насобирала на целую галерею, работ одного Левитана было до полусотни, не говоря уже о Врубеле и Коровине, Сурикове и Репине (многое ей дарили, оно и понятно: балерина!). Когда в 1941 году немцы подошли к Москве, коллекцию Гельцер вывезли из столицы под усиленной охраной как особо ценную (впоследствии все было разбазарено). У себя дома Гельцер занималась с ученицами. «Занятия проходили в танцевальном зале ее шикарной квартиры в Брюсовом переулке. В качестве станка использовалась спинка кровати из карельской березы, напротив которой находились камин с зеркалом. Из уроков Екатерины Васильевны мне запомнилось бесконечное количество вращений в разные стороны, множество больших батманов у станка и jete en tournant (прыжков), которые Гельцер велела делать быстро, как бы расстилая их по полу – такая манера исполнения этого прыжка очень характерна для того времени», – вспоминала балерина Большого Алла Богуславская. По хозяйству старой балерине помогала столь же древняя домработница и костюмерша в одном лице – немка Альма. Приходивших к Гельцер гостей неизменно поражало и присутствие молоденького пианиста, якобы аккомпанировавшего на рояле ее ученицам[95].

Карьера Екатерины Гельцер в чем-то подобна творческому взлету Антонины Неждановой: она начала танцевать еще при Николае II, снискав успех в Париже и Лондоне. Еще Книппер-Чехова писала Антону Павловичу в феврале 1903 года:

«Здравствуй милый мой, дорогой мой Антончик!

Вечером были на бенефисе Гельцер. Подношений было масса, что-то, кажется, 20 корзин и подарков. Гельцер танцует очень мило, легко».

Народная молва по сию пору приписывает балерине роман с финляндским бароном Маннергеймом и последствия романа – родившегося сына, служившего Гитлеру. (Вообще же свои скелеты в шкафу имелись почти у каждого народного любимца из сталинской обоймы, будь то Рихтер или Уланова, касались они преимущественно личной жизни…)

Аристократические манеры в поведении артистов старшего поколения, очевидно, имеют свои корни в шаляпинской традиции: простолюдин Федор Иванович, поднявшийся с самых низов до недосягаемых вершин, обретший фактически (но не юридически) дворянский статус, стал для них образцом в жизни и поведении. Он мог позволить себе всё: и заказывать костюмы у лучшего портного в Лондоне, и иметь двух жен, только вот определить детей в Царскосельский лицей ему не дали – чуть ли не единственная привилегия, которой певец был лишен. А все остальное – пожалуйста! Тем более что в нашей стране по сию пору большое значение имеет не то, чем владеешь ты, а то, что не дано другим. Такое ценится вдвойне.

Вот почему и следующее поколение солистов Большого пыталось уже походить на стариков, от которых унаследовало не только государственную любовь и славу, но и право жить в домах Большого театра. Молодежь пыталась им подражать во всем. Например, Ирина Архипова, чье детство прошло в коммуналке в Романовом переулке в бывшем доходном доме. Будучи