Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

уже студенткой консерватории, Архипова ютилась в каморке для прислуги, соседствовавшей рядом с кухней и не превышавшей по площади пяти квадратных метров, свет в комнату проникал через застекленное окошко из кухни. Став примой Большого театра и переехав в Брюсов переулок, Ирина Константиновна озаботилась покупкой старинной мебели. Благо что комиссионные магазины в 1960-е годы были завалены антиквариатом, здесь можно было обогатиться и старинной люстрой с канделябрами, и ломберным столиком, и обитым полосатым шелком диванчиком из красного дерева павловской эпохи, и колченогим круглым обеденным столом, и резным буфетом. И человек с деньгами (а хорошо бы еще одновременно со вкусом) мог очень даже неплохо обставить свою большую квартиру.

Архипова пошла в комиссионку, поговорила с опытными продавцами, пообещавшими подобрать то, что нужно, само собой, не бесплатно. Первой покупкой стало то самое шаляпинское зеркало. Второй старинной вещью, перекочевавшей в квартиру народной артистки из популярного в среде богатеньких москвичей комиссионного мебельного магазина № 1 на Петровке, 28, стал необычайно красивый комод «байю» – из розового дерева, с мраморной доской и бронзовыми накладками-украшениями. Его также сдали в магазин пожилые московские интеллигенты, покидавшие обжитые кварталы Арбата и получившие новую отдельную квартиру на Юго-Западе. Правда, хорошие знакомые певицы, которых она привела в магазин посоветоваться, – академик-филолог Виктор Виноградов и его жена Надежда Малышева, педагог музыкального кружка в архитектурном институте, раскопавшая среди его студентов немало вокальных талантов, в том числе и саму Архипову, – к выбору ее отнеслись скептически. Они-то видели и мебель получше, и вкусом обладали хорошим (еще до 1917 года!). Малышева пыталась отговорить: «Ира! Это не то! Это хорошо для генеральш – слишком уж эффектно». Архипова парировала: «Зачем мне быть генеральшей – я сама генерал». Последнее соответствовало ее высокому положению в Большом театре. Действительно, зачем Архиповой генерал, вот она и вышла замуж за молодого тенора и бывшего солдата Советской армии Владислава Пьявко, на 16 лет ее моложе.

У балетной молодежи, пришедшей на смену Галине Улановой и Марине Семеновой, Алексею Ермолаеву и Михаилу Габовичу, и пристрастия были аналогичные: например, Марис Лиепа, поселившийся в освободившейся квартире Екатерины Гельцер (и считая это Божьим промыслом), вел образ жизни аристократа – собирал иконы, античные инталии и камеи, обожал шампанское, устраивал мальчишники в Сандунах. И не на футбол ходил, а занимался дайвингом – подводным плаванием. Жил с шиком. И детей своих приучал. Дочь Илзе вспоминает интерьеры своей квартиры: «Потолки украшены лепниной с вензелями, причем в каждой комнате лепнина с определенным сюжетом. В спальне – с целующимися голубками, в гостиной – с вензелями “Е. В. Г.”, в балетном зале – с музыкальными инструментами, мраморные подоконники, белые колонны при входе в гостиную, раковины саксонского фарфора». А еще от Гельцер остался маленький бассейн. Марис Лиепа из артиста балета вмиг превращался в экскурсовода, показывая гостям странную дверную ручку, прибитую к стене, – то ли это был балетный станок, за который держалась Гельцер, то ли приспособление для передвижения престарелой балерины по квартире, скорее всего, и то и другое. И все же некоторая вторичность чувствуется – Лиепа с его талантом в Европе мог бы жить в своей квартире, а не в чьей-то бывшей, пусть даже Гельцер…

Хорошо жить в доме, где и соседи служат в Большом театре, особенно для детей, которых можно отправить позаниматься у прославленной балерины, взять у нее пару уроков. И далеко ходить не надо, достаточно спуститься на этаж. Сам Бог велел! Вот и Марис Лиепа договорился с Ниной Тимофеевой, живущей прямо под ними, в десятой квартире, куда периодически приходила Илзе, удивляясь всему тому, что нас уже не удивляет: «Стены квартиры были обтянуты красным атласом, точно таким же, каким обтянуты директорские ложи в Большом театре… Изысканная мебель красного дерева, с атмосферой старого московского дома, где много книг, где была балетная палка (станок), у которой я тоже иногда занималась». Откуда атлас из директорской ложи? Позволим себе адресовать этот вопрос Кириллу Молчанову, директору Большого театра. Их служебный роман разрушил его номенклатурную карьеру, предоставив возможность заниматься только музыкой. Молчанова вынудили оставить директорский кабинет, он переехал в квартиру Тимофеевой, став ее очередным мужем после дирижера Геннадия Рождественского и кинооператора Георгия Рерберга[96].

У Тимофеевой начинающим балеринам можно было учиться азам профессии:

«Она поднимается по лестнице в лыжном комбинезоне, в небрежно наброшенном на голову платке, завязанном, как у старушек, в теплых широких сапогах, она идет, немножко переваливаясь, раскачивающейся походкой.

Я вызываю лифт и говорю:

– Нина Владимировна, вот лифт подходит.

– Мне не нужно, я тренирую ноги, – говорит она и поднимается на свой третий этаж пешком».

Неудивительно, что дети Мариса Лиепы, усвоив уроки отца и соседей, пошли по его стопам, став солистами Большого театра. Скажем больше – было бы странно, если бы они выбрали вокальную карьеру, а не балетную.

Жизненный путь Мариса Лиепы оборвался слишком рано для солиста Большого театра, многие ветераны которого отличались значительной продолжительностью жизни, образовав своеобразный клуб для тех, кому стукнуло восемьдесят. Марина Семенова – 101 год, Борис Покровский и Марк Рейзен – 97, Иван Козловский – 93, Ирина Масленникова – 94, Ольга Лепешинская – 92, Майя Плисецкая – 89, Галина Уланова и Асаф Мессерер – 88, Геннадий Рождественский – 87, Наталья Шпиллер – 85 и т. п. Из них можно было бы составить целый институт геронтологии. Вероятно, сыграла роль особая закалка артистов – чем раньше они родились, тем дольше жили, подготавливая себя к долголетию. И ведь ни в чем себе не отказывали, выработав привычку к юбилеям и заутренним банкетам. Дочь Козловского Анна запомнила, что каждый вечер после спектакля в доме распахивались все двери, загорались люстры, квартира оказывалась заваленной цветами и начиналось застолье с длинными тостами: «Отец никогда не возвращался с концерта один, всегда с компанией. Красавица мама в нарядном платье блистает во главе праздничного стола. Ну а отец, душа компании, без конца шутит, смеется, говорит витиеватые тосты и угощает гостей коньяком и любимой хванчкарой». Более того, для нее все это стало «щемящим ощущением семьи».

Семья должна была охранять сон и покой артиста и перед спектаклем. Борис Мессерер рассказывает, что его отец Асаф Михайлович «весь день перед спектаклем отдыхал, закрывшись в комнате, и даже не отвечал на телефонные звонки. Ему необходимо было сосредоточиться. Он не брал телефонную трубку, ни с кем не разговаривал и уезжал из дома часа за три до начала действа. Машину, бывшую в те годы большой редкостью, как правило, предоставлял театр». Сходным был и распорядок дня музыканта Тимофея Докшицера: «Работая в