Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

А почему я должен был говорить? Приходите, захватите сыр, он у вас в холодильнике». Конечно, это мог звонить кто-то из соседей. Но откуда столь точные познания Голованова в продовольственных подробностях чужого холодильника? Жильцы дома дружили, но не до такой же степени, чтобы копаться друг у друга в холодильнике! Через минуту-другую приходит Нежданова с тарелкой сыра – это звонила она. Начинается чаепитие. Покровский – весь во внимании, ибо он вырос на записях Неждановой, пластинки которой покупали еще его родители. А на концерты Голованова в Сокольниках отец давал ему деньги (здесь Нежданову и «уколол» Голованов, как она выражалась). Билеты на общедоступные концерты стоили копейки, но четырнадцатилетний Боря однажды сел не на свое место, поближе к оркестру. Билетерша сдала его в милицию, где на мальчика составили протокол «о хулиганстве в Сокольниках». Отцу пришлось платить штраф, ставший второй реликвией в жизни Покровского после метрики о рождении.

Вот с какими – дорогими для себя – людьми теперь пил чай режиссер Большого театра, обсуждая будущую постановку «Садко». Антонина Васильевна озаботилась четвертой картиной в опере, поделившись своими сомнениями: надо ли показывать советским людям гарем Веденецкого гостя, который он привез с собой в Новгород? Покровский парировал: «Антонина Васильевна, лучше привозить своих, чем…» Антонина Васильевна не без кокетства замахала на меня руками: «Поняла, поняла, поняла!» Николай Семенович же высказался в своем безапелляционном тоне: «А почему, собственно говоря, купец из Венеции не может привезти с собой “бардак”? Бывало на Нижегородской ярмарке…» О том, каких именно женщин видел на ярмарке, Голованов предпочел не уточнять.

Нежданова хорошо относилась к молодому режиссеру Покровскому, как-то сидела с ним в директорской ложе. «“У нее замечательный голос, – говорит она о певице во время сцены письма из «Евгения Онегина», – жаль, что чувствуется грузинский акцент!” В это время и я начинаю думать, что у певицы грузинский акцент, хотя точно знаю, что грузинская фамилия у нее по мужу, а в девичестве она Сковородкина. “Она замечательно поет, – сказала Нежданова о другой певице, – и такая молоденькая, прямо девочка, но разве можно петь арию Джильды без свечи? Мы всегда пели со свечой!” Мне тут же представлялась влюбленная девушка со свечкой и казалось, что это прелестно».

Своеобразным протестом совдеповским устоям было и то, что Голованов и Нежданова официально расписаны не были. «Самый несчастный день в моей жизни: в 4.48 утра скончалась великая русская артистка, гордость и слава нашего искусства» – так записал Голованов 26 июня 1950 года. Попытка Голованова уже после смерти юридически подтвердить брак ни к чему не привела – в 1953 году представитель Мосгорфинуправления заявил на суде, что «иск Голованова о признании его мужем Неждановой не подлежит удовлетворению за недоказанностью брачных отношений». А следовательно, возникают сомнения и о праве Голованова наследовать имущество певицы. Правда, любимую ее собачку Садко у Николая Семеновича никто отнять не мог. Собачка умерла в 1953 году, за месяц до ухода из жизни дирижера.

Но дело все же не в разнице в возрасте. Нежданова уже сама по себе представляла музейный экспонат, являясь яркой представительницей шаляпинского поколения певцов Большого театра. Ее можно было показывать в витрине – в этом и есть смысл выражения «живая легенда». Когда Голованов еще только учился в Московском синодальном училище на регента, Нежданова дебютировала в труппе Большого театра. В 1900 году в 27 лет она выступила в роли Джильды, согласившись на самый маленький оклад – 1200 рублей в год. Выдвинув молодую Нежданову, Теляковский обидел тогдашнюю приму Габриэль Кристман, получавшую десять тысяч рублей, вынудив ее покинуть театр. Нежданова могла бы петь и в Мариинке – но в Санкт-Петербургскую консерваторию ее не приняли (голосом не вышла!), а в Москве ее прослушал сам Умберто Мазетти, обучив ее премудростям «итальянской культуры пения». Она стала первой певицей – обладательницей малой золотой медали Московской консерватории.

Карьера Неждановой в Большом театре начиналась среди таких имен, как Шаляпин, Собинов и Рахманинов – в 1902 году «этот дуролом» (прозвище его друга Шаляпина) дирижировал «Жизнью за царя», где впервые она спела Антониду. Шаляпин пел Сусанина. Актриса Малого театра Варвара Осиповна Массалитинова была на том спектакле: «Она пела непостижимо, но играла “никак”». Но ведь и то хорошо – заболели все возможные Антониды, тут и вспомнили о скромной Антонине Васильевне. Теляковский писал о ней: «Нежданова быстро стала завоевывать симпатии московской публики и, в конце концов, сделалась московским кумиром. Это была необыкновенно милая, талантливая, скромная певица с замечательным по тембру голосом. Она много работала, была чрезвычайно музыкальна и год от года совершенствовалась. Артистка она была невыдающаяся, но певица была удивительная. Скромна она была необычайно. Мне пришлось даже спросить ее однажды, отчего она не просит побольше содержания, пускай настаивает у управляющего конторой, пора уже не просить, а требовать. Впоследствии она стала получать наивысший оклад певицы, когда-либо в Москве получавшийся». И справедливо – скромность тоже должна проявляться в меру.

Заполнив собой почти весь сопрановый репертуар Большого театра, спев Людмилу, Татьяну, Иоланту, Волхову, Марфу (особенно любила «Царскую невесту»[94]) и других персонажей, Антонина Васильевна на гастроли выезжала нечасто, но метко – в Париже в 1912 году ее партнерами были Энрико Карузо и Титто Руфо. «Успех госпожи Неждановой сравнялся с успехом ее знаменитых партнеров», – отзывались газеты. Оценили ее и коллеги, и родное государство. В 1912 году Рахманинов посвятил Неждановой одно из самых известных своих произведений – «Вокализ», в том же году она стала заслуженной артисткой императорских театров. Ее одну приглашали участвовать в концертах мужского (!) Синодального хора. У Неждановой впоследствии брал уроки вокала маршал Ворошилов, а Сталин установил высокий оклад, чтобы жилось так же хорошо, как при царе…

И все-таки: почему Голованов наказал Неждановой принести с собой сыр для Бориса Покровского? У него что, в своем холодильнике хоть шаром покати было? Зачем заставлять народную артистку СССР подниматься на этаж вверх со своей сырной тарелкой? Она ведь не ворона из басни Крылова. Вероятно, Николай Семенович, копивший деньги на очередного Левитана и Айвазовского, решил, что каждый должен принести что-то свое. Муж – чай, жена – закуску. Свидетельство Кирилла Кондрашина подтверждает нашу догадку: «Голованов был скуповат и Нежданова тоже! Мне Свет Кнушевицкий рассказывал, как в довоенные годы он с ними ездил на пароходе. Нежданова пела, Голованов аккомпанировал (великолепным был пианистом), Кнушевицкий играл на виолончели для прослойки. Голованов очень любил, сыграв большой отыгрыш какого-то романса Рахманинова или Чайковского, после заключительного аккорда добавить еще “пры-пум”. А Нежданова ему: “…Коля, ведь не написано здесь”. – “…Ты знаешь, просится!” Так, тот же Кнушевицкий рассказывал мне, как в Кисловодске каждый вечер он был