Матабар VII - Кирилл Сергеевич Клеванский

Он действительно держался. Столько, сколько мог. Но когда по ушам резанул стон живого мертвеца, который Бажен прежде лишь воображал в своих ночных кошмарах, он не сдержался. Этот звук был одновременно так пугающе знаком и в то же время невероятно далек, что Иорский поднял веки.

Он увидел, что его щит на деле уже давно разрушен, а сам он стоит посреди обожженной комнаты. На кровати, прижавшись к стене и подтянув к себе одеяло, сидела маленькая девочка. Она всхлипывала и не сводила взгляда с пролома в стене.

К нему зачем-то, сам не понимая для чего, подошел Бажен. Он посмотрел на улицу и увидел хорошо знакомого ему ковбоя. Внешне почти неотличимого, если не считать роста, клыков и янтарных глаз, от человека.

Обычно неотличимого.

Но не сегодня.

Фигуру Эгобара от пят до макушки окутало одеяние из ревущего пламени. Казалось, что оно исходило из каждой поры мага, просачивалось сквозь помятый костюм и плащ, а затем рассеивалось в пространстве.

Оно превращалось, следуя за взмахом то ли посоха, то ли кисточки художника, в широкую реку. Из-за дыхания растекалось огненной лавиной. И выглядело так, как выглядели заклинания Синей звезды. Но не это привлекло внимание Бажена и заставило его пожалеть, что он никогда не тратил и лишнего часа на испытательной площадке и игнорировал военную магию.

— О Свет и Ангелы, на вас я уповаю, — против воли, по памяти прошептал обычно далекий от религии Бажен и осенил себя священным знамением.

Он не мог сказать точно, что именно находилось на противоположной стороне внутреннего дворика. Это не был силуэт, запертый в четких очерченных гранях. Это не было размытым темным пятном, как если бы кто-то случайно опрокинул баночку чернил. Это не было ничем из того, что Бажен смог заключить внутрь понятных ему слов и терминов.

Нет, там, впереди, напротив Арда застыло… ощущение. То самое ощущение, от которого Бажен старался убежать. Он помнил, как выл обычно спокойный и холодный отец. Побитым псом цепляясь за все, за что могли только ухватиться его всегда такие чистые и гладкие ладони, его отец даже не кричал. Он действительно выл. Выл и не мог отвести взгляд от гроба, в котором под землю опускали его мать — бабушку Бажена.

Никогда ни до, ни после Бажен не видел настолько пустых, настолько одновременно живых, но в то же время мертвых глаз, как в тот день у отца. Да и сам Давид Иорский после тех похорон изменился. Неуловимо. Почти неосязаемо. Просто что-то внутри него сломалось, почти не повлияв на повседневную жизнь. Но все же ушло безвозвратно.

Тогда, в те дни, недели, месяцы и даже годы, прежде пустое и лишенное смысла для ребенка слово «отчаянье» внезапно приобрело образ. Образ его собственного отца.

И теперь Бажен наблюдал за тем, как у данного слова появлялся новый образ. И данный образ тенями и мороками, мрачными туманами и непонятными разуму явлениями сражался с окутанным пламенем Ардом.

Бажен схватился за стену. Обломанный кирпич вспорол его ладонь, но Иорский не замечал боли. Ему казалось, что чем дольше он смотрит, тем глубже погружается в какую-то пучину. Ему все сложнее давалось отличать реальность от собственных мыслей. Как если бы он напился какой-то дешевой бормотухи, изготовленной даже не Телкартс, а в подвале одной из многих незаконных пивоварень Тенда.

Бажена затошнило. Дышать стало трудней. Ему казалось, что он тонет. Тонет в собственных, внезапно таких тяжелых мыслях. Разум просто отказывался видеть и понимать то, что он и так не мог не увидеть, не понять, но все же не оставлял попыток. Просто потому, что такова его суть.

Бажен хотел бы отвести взгляд. Хотел бы снова опустить веки. Но не мог. Он чувствовал, как теряет разум, как сходит с ума, но не мог ничего с этим поделать.

И так до тех пор, пока Ард не ударил посохом о землю. Только теперь Бажен понял, что ковбой лишился своего огненного покрова, а все вокруг капрала заволокли бесформенные… даже не тени, а то, что находится позади самих теней, если так вообще возможно выразиться. Но ему простительно. Он же все-таки сходит с ума.

— Свет и Ангелы, да сберегут меня в час ночной, час темный, — с трудом прохрипели окаменевшие губы.

Бажен мог поклясться, что земля под ногами его знакомого вспенилась встревоженным прудом. Но при этом не выстрелила разбитыми камнями и комьями грязи — нет, она действительно на мгновение из тверди превратилась в жидкость. А затем изо рта Бажена вырвалось плотное белое облако пара.

Кровь на порванной ладони застыла, а капли, летевшие на пол, разбились мелкими красными кристалликами льда. Все, что попало под невидимую границу почти тридцатиметрового круга, центром которого стал Ард, покрылось коркой синего льда. Снежинки, почему-то падавшие не сверху, а поднимавшиеся снизу, закружились вокруг Эгобара. Они сияли все ярче и ярче, заставляя мрак, сгустившийся поодаль, отстраниться в сторону.

Но самое удивительное происходило вовсе не снизу, а, как ни удивительно, сверху. Бажен услышал такой гром, какой никогда прежде не посещал Метрополию. А ведь он жил в столице с самого рождения и далеко не единожды становился свидетелем Недели гроз.

Но этот гром оказался другим. Он будто рухнул невидимой громадной тушей прямо вниз, на землю. Заставил прогнуться крыши и придавил высокие кроны елового леса. Тяжелый и глубокий. Совсем не такой мимолетный и далекий, как обычно.

И пришел он почему-то не после, а перед молнией. Совсем как глашатай, сопровождавший свою госпожу. А та не заставила себя ждать. Изломанная, кривая, белее первого снега, она стрелой пронзила внезапно почерневшие небеса и ударила прямо перед Ардом — в самый центр того мрака, который спеленал свет танцующих вокруг снежинок.

Все стихло. Раскаты грома приливными волнами ушли обратно в темные небеса. Молния, оставляя на земле вовсе не ожог, а ледяной нарост, рассеялась в воздухе. А вместе с ней пропала и наледь, сковавшая землю и стены дома. Дыхание Бажена выровнялось, а кровь снова закапала с ладони.

Мрак грязным смогом, испачканным туманом отступал, пока не втянулся в яму посреди разбитого и разрытого сада. Ард же, покачнувшись, свалился прямо лицом на землю.

— Свет и Ангелы, — в третий раз Бажен осенил себя священным знамением и уже повернулся к лестнице, как заметил девочку. Он никогда не был хорош в общении с детьми, так что перед тем, как побежать приятелю на