Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

она имя на язык попала? Девка и девка, из порядочной семьи, с им вот, с большеголовым дураком дружбу водит. Ведь он и сам же ее-то хвалит, мол, Софья у меня знаешь какая? Будь здоров! На швею скоро выучится и всех нас в обновы нарядит!.. В другой раз дак хоть заступайся за ее: и косая-то она, и ростом не вышла, и конопатая… Ну и что, что рябая? Дак не зря говорится: с лица воду не пить… Никак он их не поймет…

Под равномерный звяк гвоздей и негромкое постукивание молотков папу начинает клонить в сон, и он, искурив вместе с работниками свою большую самокрутку в прожженных дырочках — он ею долго, бывало, пышкает, стреляя искрами крупно рубленного самосада, но в нутро дым не втягивает, а так, вышкает-дымит, и иногда цыгарка эта догорит до тла, иногда он ее притушит и уберет за ухо, если намеревается еще побыть во дворе, а если уходить домой решит, то окурок тщательно загасит и положит на верхний дверной косяк.

Витя и брат с нетерпением ждали выходного дня, тогда, ранним утром — хоть камни с неба падай! — непременно придет кум Саша. Придет вместе с женой Машей. Принесут они с собой булку хлеба, а Маша прихватит с колбасного завода — работникам завода как бы полагалось определенное количество колбасы или сала, а жилку — вырезанные из мяса жилы, но не до предела, а оставив на них сколько-то мяса, или принесет мозговых костей, которые у них продавали по дешевке в ларьке.

Они заберут принесенные Вшей из депо доски, гвозди — и там закипит работа. А я, к сожалению, пока еще не очень здорова, но, собравшись с силами, готовлю сытую еду, часть отделю нам с папой и мамой да ребятишкам, а большую часть — работникам. Бражка уж там припасена.

Избу пока закрыли толем. Со временем Витя приобретет рулон рубероида, эта кровля будет надежней — не порвет ее, не унесет ветром. Надсадился, бедный, зато больше не понадобится подставлять тазы да ведра.

Когда уже определится в избе комната и в ней будет стоять стол, пусть и списанный, но крепкий, «кожаный» диван и стулья. Витя, чтоб отблагодарить кума за неоплатную и такую необходимую помощь, велел ему принести подержанную клеенку, если найдется, да красок, хорошо бы масляных, мол, белила, охра и сурик есть — остались от покраски окон, пола, заборок, а вот других цветов нет. Тогда он нарисовал бы им с Машей ковер!

Я удивилась про себя: надо же! Витя мой, оказывается, не только мастер разных строительных дел, но еще и художник!

И нарисовал он панно! Что это был за ковер! Его хоть над кроватью прибей, хоть над комодом, да где угодно! На первом плане — мелкое разнотравье, ближе к воде — камыши, то кучкой, то по одиночке — они даже вроде и покачиваются на ветру! — Как в песне-то поется: «Сидел рыбак веселый на берегу реки, а перед ним по ветру качались тростники…», а тут — камыши… За ними полая вода, нежно-голубая, кое-где с отражением деревьев, растущих на другом берегу. А по воде плавают лебеди! Белые, крупные — в соответствии с размером ковра, красноклювые… Плавают себе, только что не шевелятся…

«Ну и ну!» — думала я, разглядывая произведения искусства с веселым удивлением.

Витя в какой-то момент перехватил мой взгляд и не без гордости как бы спросил, мол, ну и как?! И тут же: «Знай наших!»

В то время у многих были альбомы, в которые переписывались стихи, рисовались цветы или какие другие картинки. Витя мне тоже однажды нарисовал — поздравление с праздником. На нем розовые, предзакатные облака, а чуть ниже — летящая чайка! И ласковая надпись. Но ковер — совсем иное дело!

Когда он работал на колбасном заводе, в ночное дежурство, на листах вахтенного журнала, большого, как амбарная книга, — написал свой первый рассказ — «Гражданский человек», который после назвал «Сибиряк». Рассказ напечатали в городской газете «Чусовской рабочий». Кум Саша с женою, прочитавшие этот рассказ, затем у нас, угостившись бражкой и как бы развязав язык от хмельной смелости, стали с громким удивлением говорит о том, что не ожидали, не знали даже, что кум наш на все руки мастер! И дом вот себе построил, небольшой, но внутри теплый, главное — свой и вместительный — имея в виду то, как ловко в нем все разместилось: комната само собой! В спаленке две кровати и между них «конторка» — продолговатая, с двумя створками, и в кухне — стол, табуретки… А в комнате еще и короткая, гладко струганная доска — полочка, прикрепленная к стене скрученной как суровая нитка проволокой, и на ней уж с десяток книг. Я даже помню их отчетливо: «Дитте — дитя человеческое» Мартина Андерсена Нексе и «Гроздья гнева» — Стейнбека, «Самостоятельные люди» — Х. Лакснеса; М. Печорский — «В лесах», «На горах» и еще книга «300 лет воссоединения Украины и России» — уж вовсе не знаю, зачем она понадобилась и куда потом делась? А первые книги из серии «Иностранная литература XX века» в ту пору выходили в мягкой обложке и потому были дешевы.

Когда кум Саша, высказав свое восторженное удивление по поводу рассказа, приблизился к книжной полке, поразглядывал книги, которые, видимо, ни о чем ему не говорили, однако же, кивнув на них, сказал, мол, если даже по полстраничке списать из них — вот тебе и роман получится!.. Только, конечно, с умом надо. Витя выслушал Сашу, а потом сказал, мол, будь бумага, так я еще и не такой рассказ написал бы! Но за испорченный вахтенный журнал на колбасном заводе ему дали прикурить! А то бы…

И живем мы дальше, переживая усталую на войне, да вот и после свою усталую оставшуюся молодость… Живем уже в своем уютном домике, у которого пристроенные сенки-веранда пестрели полусносившейся краской и оттого виднелись далеко. Витя еще тогда, при строительстве дома сообразил — придумал напротив дверей из избы веранду неширокую, но в длину дома, в одном конце с прорезанным в стенке, выходящей на дорогу, оконцем, маленьком, но застеленном, и оказалась эта веранда хорошим и нужным дополнением. В другом, отдаленном конце, — дверца в туалет, пристроенный со стороны огорода. Так вот, в полу сенок-веранды напротив входа в избу и выхода на улицу Витя сделал выем, в выеме крыльцо в три ступеньки. Стенки того крыльца забрал досочками, и в летнюю пору, скажем,