Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

«Я прочитал целую библиотеку книг, написал множество стихотворений, рассказов, трактатов. Некоторые из них и сейчас находятся в моих бумагах. К этому времени относится окончательная выработка моих философских воззрений», – подводил он итог своих «тюремных университетов». Однако стихи этого периода так и затерялись на «ветрах времени», как и многие последующие поэтические творения автора. И это до сих пор является особенностью наследия наркома – отрывочность и несистемность всего, что сохранилось от него в стихах. Видимо, он сам до поры до времени не очень-то заботился о сбережении своих стихотворных опытов, относясь к ним несерьезно.

Во время одной нелегальной поездки из Калуги в Москву Луначарского ждала неделя заключения в арестантском доме, где революционер занимался… переводом стихотворений немецкого поэта Рихарда Демеля, которые автор позднее потерял. А вскоре Луначарский попал с 29 апреля 1900 г. на 47 дней в киевскую Лукьяновскую тюрьму, где познакомился с будущим председателем Петроградского ЧК М.С. Урицким, с которым ему придется работать городе на Неве до его убийства в августе 1918 г. Тот был старостой политических заключенных, имевших огромную «моральную силу» в тюрьме, где служили не только «свирепые палачи».

Рассказ Луначарского об этом эпизоде может поразить неожиданными деталями. Оказалось, что «политические в этой тюрьме ведут общее хозяйство на коммунальных началах, т. е. братски всем делятся, что они имеют право выходить из своих камер когда угодно и что камеры с утра до вечера даже не запираются. Действительно, тюрьма оказалась совершенно своеобразной, в ее кулуарах стояли, раскуривая папиросы, группы политических… Довольно часто вся мужская тюрьма вываливала в сад, где играла в мяч и устраивала лекции. Лекции самого острого политического характера читали Водовозов (видный историк и правовед. – С. Д.), Тарле (Е.В. Тарле, в будущем известный историк. – С. Д.), я… Это чрезвычайно общественное существование вскоре до того мне надоело, что я иногда с отчаянием выскакивал в коридор и кричал нашему сторожу: «Иван Пампилович, заприте, пожалуйста, мою камеру… ведь я в одиночном заключении, могу же я хоть немножко бывать один и почитать».

А по вечерам в тюрьме, как продолжал Луначарский, «начиналось своеобразное клубное времяпрепровождение. Все члены Лукьяновского клуба сидели на подоконниках своих окон, не прикрытых никакими щитами и свободно отворявшихся, впрочем, для этого нужно было вскарабкаться или на стол, или на табуретку. Начинались декламация и пение. У меня даже в обыкновение вошло к каждому вечеру сочинять какое-нибудь стихотворение на гражданские мотивы. Были люди с голосами, и устраивалось пение хором революционных песен». А Урицкий, по словам Луначарского, «фактически сделался начальником тюрьмы», он «каждое утро отправлялся на базар с целой вереницей приставленных к нему уголовных» для закупок по кухне, разрешал все конфликты до тех пор, пока вся эта чрезмерная вольница не стала известна вышестоящему начальству и Урицкого не перевели в военную крепость». Тем временем многие арестованные по надуманному делу были отпущены на свободу[614].

О настроениях, которые обуревали Луначарского в тюрьме, свидетельствуют два стихотворения, сохранившиеся в его архиве. В первом из них «Гимн Аполлону» автор, прильнувший к окну, видит «Солнца луч», который «сквозь решетку проскользнул» и который «донесет быть может гул наших песен, наших маршей» и «разгонит туманы мук». И далее:

Аполлон, бог просвещенья,

мы тебе воздвигнем храм.

Храм победы, храм науки,

светлый, с сотнями колонн,

чтобы дети, чтобы внуки

там росли, о Аполлон…

Пусть философы, поэты

учат радости людей —

света больше, больше света,

больше счастья для людей…

Тихо. Луч исчез. Стемнело.

Ах, крепка моя тюрьма!..

Ничего. Кричу я смело:

«Свет сияй. Да сгинет тьма»[615].

Человек, находясь в тюрьме, думает не столько о своем освобождении, сколько о грядущей победе «света и счастья для людей!». А во втором стихотворении, посвященном Э. Верхарну, «поэту, который за грани заглянул», пророку, который знает, что «нам готовит рок», Луначарский выражает жизненное кредо революционеров, «готовых к бою с судьбою», к «испытаниям» и жестокой битве:

Ты видишь трупы, слышишь стоны —

Пусть! Опрокинем троны!

В крови

Потопим золотой кумир,

Чтоб мир

Стал царственным в любви![616]

В архиве секретаря Луначарского В.Д. Зельдовича сохранились два стихотворения Анатолия Васильевича 1901 г. с посвящением жене Д.Д. Гончарова, продолжателя знаменитой фамилии и хранителя пушкинского наследия в Полотняном Заводе, Вере Константиновне Новицкой (Бергман, 1875–1937), которая была артисткой театра Корфа. По воспоминаниям будущей жены Луначарского А.А. Малиновской, из-за страстной любви к Вере Константиновне, которая была с ним того же года рождения и которую он встретил в Полотняном Заводе, будущий нарком пытался отравиться и покончить с собой. Известно, что Луначарский оберегал Веру Константиновну и выдал ей впоследствии «охранную грамоту», подтверждающую ее «заслуги перед революцией»[617]. Так что обычные человеческие страсти были не чужды молодому революционеру, и это находило отражение в его стихах.

По пути в Вологду Луначарский заехал в январе 1902 г. в Москву, где на квартире О.Л. Книппер читал свою драматическую сказку в стихах «Искушение». Книппер вскоре послала А.П. Чехову это произведение со словами, что Луначарский «читает оригинально, смело, и написана сказка красивым стихом, картинно, сильно». Через некоторое время Чехов ответил из Ялты: «…Ты в восторге от пьесы Л., но ведь эта пьеса дилетантская, написанная торжественным классическим языком? Потому что автор не умеет писать просто, из русской жизни». Показательно, что эта пьеса, так не понравившаяся Чехову и не продемонстрировавшая драматургический талант молодого писателя, до сих пор так и не обнаружена[618].

«Вологодский» этап ссыльных скитаний Луначарского со 2 февраля 1902 по конец марта 1903 г. начинался на эмоциональном подъеме: «В Вологду я выехал после тяжелой болезни зимой 1902 г… Как раз потому, что я приехал в этот засыпанный снегом городок в тот день, сиявший на солнце, выздоравливающим и еще пошатывающейся походкой сходил на перрон вокзала, я воспринял новые вологодские впечатления необычайно радостно. Я тогда физически воскресал и с особенным наслаждением впитывал в себя окружающее»[619].

Конечно же, радостный настрой был вызван не только первым впечатлением: Луначарский предвкушал «интенсивную умственную и политическую жизнь», о которой ему сообщал его друг А.А. Богданов, оказавшийся в Вологде несколькими месяцами ранее. Имена вологодских ссыльных того времени действительно впечатляют: «доминирующее положение» там занимал блиставший своими рефератами Н.А. Бердяев, с которым придется схлестнуться вновь прибывшему, проявляли там свою общественную активность самобытный писатель А.М. Ремизов, будущий «террорист» Б.В. Савинков с женой, дочерью Глеба Успенского, историк литературы и