Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

отдыха» переводил стихотворения Леконта де Лиля, набрасывал «маленькие фантазии-пьесы», в том числе «Юный Леонардо», работал над будущей драмой «Фауст и город», писал статьи об искусстве – «итальянских камнях и красках», либретто к опере «Минестрель», короче, проявлял свое непроходящее пристрастие к творчеству[643].

Пройдет время, и Луначарский вновь будет искать силы в своих стихах, посвященных жене и своим «культурным фантазиям»:

И небо стало темно-синим,

Снегами тают облака,

Цветут цветы, и пахнет тмином,

Играет золотом река.

И ты идешь ко мне. И горды,

И торжествуют, как цари,

Виолончельные аккорды:

«Люби, люби! Твори, твори!»

В мире поэта «перед сном» его «ласкает моя Богиня, Гений мой», смерть от него отступает, и, как утверждает автор, «мы верим тебе, Спаситель Дионис». Эти стихи как-то не очень вяжутся с «нарочитым атеизмом» автора, они скорее становятся элементами того самого «богостроительства», которым в то время был так увлечен Луначарский. Он опять находится на распутье и сам себя спрашивал:

Мне грустно или весело?

Устал иль полон сил?

И грустно мне и весело.

Полжизни я прожил[644].

В июле 1909 г. начала свою фактическую работу Каприйская партийная школа. Еще 5 марта Горький писал В.В. Воровскому, вспоминая Луначарского: «Скоро, по весне, соберется здесь много публики разной, знакомой вам. Настроены высоко, живут здесь рабочие прекрасные парни»[645]. Луначарский приехал из Неаполя на Капри в середине марта и поселился на вилле Горького Спинолла. По воспоминаниям В.Н. Буниной, «при Луначарском, тогда очень худом, все превращалось в его монолог, он умел заставлять молчать Горького. Обычно он ходил по диагонали, говорил то на политические темы, то на литературные. Он хорошо знал итальянских поэтов, владел в совершенстве итальянским языком». Иван Бунин приехал тогда в гости к Горькому с женой, и они пышно отпраздновали 17 марта именины Горького вместе с Луначарскими: «Этот праздник был еще более пышен и многолюден… Пели, плясали тарантеллу еще талантливее, чем в прошлый раз… Речь частенько заходила о школе пропагандистов на Капри, которую организовали Горький, Луначарский и другие. Строили планы, намечались лекторы»[646]. Тогда Бунин успел подружиться с Луначарским, который посвятил ему позднее ряд статей[647]. Однако главное, что Луначарский в ответ на цикл бунинских сонетов, опубликованных в 24-м сборнике «Знание» в 1909 г., написал свой сонет, в который наряду с описанием особенностей поэзии Бунина сумел вставить «богостроительский» намек на особую миссию поэта:

Ты знаешь тень и блеск, и радость, и печаль,

И будничный язык, и радужные сказки

Природы-матери. Ты ритмом пишешь даль

И в слове отыскал пленительные краски…

Друзья мне говорят: «Кто этот странник бледный?

Сын проходящего столь долгого поста

Не кликнет празднику трубой звеняще-медной!»

Но вслушайтесь, как песнь его чиста.

И ждите: в нем готов сверкнуть, как луч победный,

Пасхальный новый лик народного Христа[648].

В своем предвидении Луначарский ошибся: Бунин не стал «народным Христом», он не принял революции и оказался в эмиграции, а вот у А. Блока в «Двенадцати» тема идущего впереди «народной стихии» Иисуса Христа прозвучала во весь голос…

И.А. Бунин

К 1909 г. в издательстве «Шиповник» у Луначарского вышли в свет второй том «Религии и социализма» и сборник «Повести, рассказы и стихотворения», включивший пьесу «Королевский брадобрей». Правда, тираж книги был уничтожен по приговору Санкт-Петербургской судебной палаты. Творческие достижения дополнились и счастливым событием в семье: 19 августа 1911 г. родился сын, названный, как и рано ушедший первенец, Анатолием. Появление ребенка изменит весь ход жизни Луначарского, ему придется еще больше писать, в том числе для российской прессы, ездить и выступать с лекциями, чтобы обеспечить семью. Он проявит себя заботливым отцом, постоянно занимающимся любимым Тото, Тотошкой (кстати, это демонстрируют многие фотографии того времени). А мальчик Анатолий вырастет в итоге не только патриотом нового, уже советского Отечества, но и станет писателем и даже драматургом.

В архиве Луначарского сохранилось несколько стихотворений о сыне, в том числе «Сыну Тото», «Мой друг», наполненных «жизненным полетом», для которого «уж пара крыл растет», «надеждой», которая «будет греть сердца», сказочными сюжетами, которые перерастали в детские рисунки. В стихотворении «Мой Тото рисует» есть такие строки:

Мы сохраним, Тото, твои листочки.

Когда-нибудь приятным стариком

С тобою вместе, где-нибудь в садочке

Рассматривать я стану вечерком.

Картины детства твоего. И вместе

С улыбкой вспомним тысячу причуд.

И их расскажем мы твоей невесте.

И мама наша подойдет к нам тут[649].

Луначарскому не удастся стариком рассказывать невесте сына о его детских причудах, но рождение Анатолия пробудило в нем новые творческие силы, когда, по его словам, «покончивши с одним романом, я начинал тогда другой», когда автор задумывался: «Кем сделан магом я? / Кто талисман вручил / Венчающий меня царем несметных сил?»[650] Все эти стихи, в том числе о самом себе и своем месте в мире, Луначарский не публиковал, а писал их для себя и своей семьи.

«Четверостишия» А.В. Луначарского в подражание персидской лирике.

Машинопись. 1920-е гг. (РГАСП

В это время, примерно в 1912–1914 гг., автор даже собрал, но так и не опубликовал небольшую 25-страничную машинописную переплетенную книжечку «Четверостишия», где поместилось более 100 его кратких поэтических раздумий. И неслучайно они напоминали персидские рубаи, ведь еще в январе 1908 г. в газете «Речь» была опубликована статья Луначарского «Атеизм», в которой на удивление читателей автор привел в собственных переводах с итальянского языка 12 рубаи, которые автор называл четверостишиями, «великого старца», астронома и философа, совсем «мало известного» в России Омара Хайяма. Автор называл его Омаром Каямом, ведь это была одна из первых публикаций, знакомивших отечественных читателей с творчеством персидского лирика. Приведем впервые в популярном издании все 12 переводов рубаи (присвоив им номера, которых не было в статье), чтобы показать поэтический уровень Луначарского и его тогдашнюю склонность к «богостроительству» и хайямовскому жизнелюбию:

1

Предательски вдохнув в нас мир живой,

Послал нас рок в бесцельную дорогу!

Сюда скорей, запретный кубок мой!

Забыть усмешку, утолить тревогу.

2

Создал меня ты из воды и глины:

Что не надену я