Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Добро ль твое иль злое – Ты единый

В ответе. Не сердись. При чем тут я?

3

Кто не грешил? Ведь жизнь красна грехом

Быть может, Бог меня за грех накажет?

За зло мое воздаст небесным злом?

Он сходство лишь со мной докажет!

4

Ты всемогущ? Но если я восстану?

Всеведущ ты? Зачем же я грешу?

И может быть, когда с колен я встану,

Я небеса опустошу?

5

Наш мир – фонарь волшебный, мне сдается,

И солнце служит фонарю огнем:

Мы тени. Бог же смотрит и смеется

На карлов, пьяных грезой и вином.

6

Пророки приходили к нам толпами,

И миру темному обещан ими свет:

Но все они с закрытыми глазами

Во тьму сошли один другому вслед.

7

Ученые всему нашли причины

И спорят о начале дней… но вот

Уснули и молчат… Немножко глины

Да ком червей заткнули мудрый рот.

8

Как глупы, саки, словопренья

О вечных выспренных вещах;

Вот арфа, саки, – люди – прах!

Вот гамма, саки, мы – мгновенье!

9

Ты хочешь знать грядущее, поэт?

На все ты жаждешь ясного ответа!

Будь лучше весел, пей! Создался свет

Без нашего с тобой совета.

10

Пей! Время пусть летит… Вернутся

На то же место звезды… Наш же прах

Замазкой будет на стене. В стенах

Для смерти люди новые проснутся.

11

Бью вдребезги кристальный славы кубок!

Что мне она? Заря привет мне шлет,

И лютня удивительно поет,

Пьянит вино и трепет милых губок.

12

Ночь… Но порою с милой вместе

Сидим мы, пир ночной творя,

И радость так сияет в этом месте,

Что закричал петух: «Заря, заря!»[651]

Если сравнить все эти переводы Луначарского с многочисленными опытами на эту же тему других переводчиков, не учитывая при этом несоблюдение автором «персидских правил» создания такого особого жанра поэзии, как рубаи, его творения окажутся достойны достаточно высокой оценки. Не забудем, что это была вообще первая попытка ознакомления русских читателей с творчеством Хайяма! Именно эти неожиданные опыты с переводами персидского лирика подтолкнули Луначарского к созданию своих собственных четверостиший, хотя в них он, как правило, снова не соблюдал правила написания рубаи. Процитируем лишь несколько таких четверостиший Луначарского о любви и судьбе, вновь убедившись в талантливости автора:

Жутко смотрю в неразгаданность глаз,

Замкнутость уст, в лик твой темный и зыбкий.

Но подкупает меня каждый раз

Ленность нежданно прелестной улыбки.

* * *

Роман с судьбой. И как она ласкает,

Каких мне не дала она даров,

Как властно демонов ко мне не подпускает,

Как часто носит мне амброзии богов.

* * *

Я обернусь в китайский шелк,

На голову надену перья,

И тихой поступью, как волк,

Из жизни выйду тайной дверью.

* * *

Личный бог мне противен, я его не люблю,

Не хотелось бы ангелов мне и богов.

Младшим братом их быть, жаждать их поцелуя,

Для Эдема расти иль Парнасских снегов[652].

Такие стихи были вполне созвучны Серебряному веку. Вот только автор их был не прочь стать «младшим братом» богов, пророча себе косвенно головокружительную карьеру…

В начале 1915 г. в Париже Луначарскому «сделалось душно»: за антивоенную позицию ему грозила высылка из Франции, и группа «Вперед» приняла решение перенести свой центр в столицу нейтральной Швейцарии. Луначарский с женой и сыном поселяются в Сен-Лежье, близ Веве, где им всем пришлось столкнуться с ухудшением материального положения семьи. По воспоминаниям Анатолия Васильевича, «пребывание мое в Швейцарии в течение двух лет (1915–1916 гг.) оставило во мне самые приятные воспоминания, но не в силу политической ситуации… Пожалуй, я с семьей мог бы при существующей тогда дороговизне совсем помереть с голоду, но к этому времени я получил небольшое наследство и при поддержке моих друзей я перемогался. Живя около города Веве на даче, мое свободное время я расходовал на усиленные занятия. Я занимался швейцарской литературой и особенно великим поэтом Шпителлером… Скажу только, что мне и моим друзьям кажется, что те три драмы, которые мне удалось написать уже во время революции («Маги», «Василиса Премудрая», «Иван в раю». – С. Д.), прямо или косвенно останутся… любопытным памятником.

Поэтические занятия мои я считал подготовкой к той работе, которую придется, может быть, когда-нибудь сделать, которую, может быть, я уже и начал, к работе художественного синтезирования революционных эмоций». После этих слов в главе «Мое партийное прошлое» книги «Великий переворот» (1919) Луначарский признавался, что в то время он верил, что революция обязательно будет и «что она призовет меня на какой-нибудь ответственный пост. Что пост этот будет иметь отношение к народному просвещению. Мы сейчас часто вспоминаем это мое «пророчество». Оно вытекало, конечно, из инстинкта верной оценки положения»[653].

Луначарский пояснял о своей деятельности накануне революции 1917 г.: «Меня интересовали вопросы народного образования: в течение этих двух лет я обложился всякими книгами по педагогике, объезжал народные дома Швейцарии, посещал новейшие школы и знакомился с крупными новаторами в области воспитания»[654]. В одной из более поздних статей Луначарский вообще признавался, что он специально готовился к своей будущей сфере деятельности: «Я начал лихорадочно заниматься вопросами педагогики и школьного строительства на всех ступенях народного образования, а равно рабочими клубами и т. п., ибо пришел к полной уверенности, что скоро придется поехать на родину и что работать надо будет, конечно, в этой наиболее близкой мне области»[655]. Кстати, здесь следует еще раз обратить внимание на важнейший аспект постоянного самообразования Луначарского, начатого им еще в далеком 1896 г., когда он проучился в Цюрихском университете менее года, так и не получив высшее образование: «Я завалил себя книгами по философии, по