Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Книга А.А. Блока «Двенадцать» с рисунками Ю. Анненкова. 1918 г

В сфере литературы, наиболее близкой для Луначарского, после революции кипели нешуточные страсти. Еще в середине ноября 1917 г. был создан литературно-издательский отдел Наркомпроса во главе с П.И. Лебедевым-Полянским, призванный «немедленно приступить к широкой издательской деятельности», прежде всего к выпуску дешевых изданий классиков. Тогда была принята стратегия по постепенной концентрации в руках государства издательского дела с правом реквизировать частные типографии, а также объявлять монополию на издания произведений классиков, что через год вылилось в итоге в подписанное Луначарским распоряжение: «Наследственное авторское право уничтожается полностью. Авторское право живущих драматургов и композиторов, равно как всех писателей и художников, остается полностью в силе»[663].

Луначарскому удалось привлечь к работе отдела в Петрограде и Москве А.А. Блока, К.И. Чуковского, В.Я. Брюсова, В.В. Вересаева, О.Э. Мандельштама, В.В. Маяковского, И.Э. Грабаря, и с мая 1918 г. по май 1919 г. было издано более 142 книг русской классической литературы тиражом более 8 млн экземпляров, в том числе собрания сочинений более 15 писателей. В «Отчете о деятельности литературно-издательского отдела» приводились в связи с этим такие данные: «Полка, на которой можно было бы установить выпущенные книги, протянулась бы от Петербурга до Москвы, т. е. на 500 верст». Приводя эти сведения, Луначарский писал: «Пусть с этой колоссальной полки снимают мозолистые руки крестьян и рабочих тома, написанные когда-то именно для них великими русскими писателями, до сих пор еще до них не дошедшие»[664].

Не стоит забывать, что привлечение к работе Наркомпроса в этот период многих представителей интеллигенции с выделением жалованья и пайков, в том числе писателей, было во многом формой их спасения в условиях Гражданской войны. И происходило это не формально, а на основе выстраивания наркомом доверительных, порой даже дружеских отношений с писателями и поэтами. А.А. Блок, сразу включенный Луначарским в актив Наркомпроса, записал в дневнике 24 января 1918 г.: «…Заседание очень стройное и дельное (в противоположность первому). Председательствует Луначарский, который говорит много, охотно на все отвечает, часто говорит хорошо»[665]. Тогда между наркомом и Блоком установились добрые отношения, они часто вели долгие беседы, в которых поэт откровенно высказывал свои взгляды. Как вспоминал Луначарский, однажды «он сказал мне с недоброй усмешкой: «Хочу постараться работать с вами. По правде сказать, если бы вы были только марксистами, то это было бы мне чрезвычайно трудно, от марксизма на меня веет холодом; но в вас, большевиках, я все-таки чувствую нашу Русь, Бакунина, что ли. Я в Ленине многое люблю, но только не марксизм»[666].

Вообще к творчеству Блока Луначарский неоднократно обращался в своих статьях, лекциях и выступлениях 1920-х гг., написав в 1932 г. даже объемную вступительную статью к 12-томному собранию сочинений поэта. Нарком называл Блока «странным мечтателем», но «сильным чувством и умом», писал о его увлечении «очень туманной мистикой», отмечал «необычайную музыкальность» его поэзии и называл поэта «лучшим певцом печали интеллигенции дореволюционного периода»[667]. Особо нарком выделял его «сочувствие массам» и надеялся, что тот вырастет в «певца-гиганта», который «запечатлеет грохочущие дни пролетарской революции»[668].

В письме Н.П. Горбунову от 9 марта 1921 г. в ответ на запрос Ленина Луначарский ответил, имея в виду и полуторадневный арест Блока в ЧК, и его работу в качестве председателя режиссерского управления Большого драматического театра: «После революции присоединился к левым эсерам. Был арестован во время разгрома левых эсеров после известного восстания в Москве. Очень скоро примирился с судьбой своих недавних друзей, сейчас директор Большого драматического театра… Вообще во всем, что пишет – есть своеобразный подход к революции: какая-то смесь симпатии и ужаса типичнейшего интеллигента. Гораздо более талантлив, чем умен»[669].

О близости к Блоку многое говорит поэтическая перекличка наркома с великим поэтом, которая нашла отражение в двух его стихотворениях, опубликованных только в 1961 г. и, по всей видимости, неизвестных самому Блоку[670]. В первом стихотворении «Александру Блоку. По поводу «Соловьиного сада» Луначарский подчеркнул близость его как «брата», «каменотеса», услышавшего призыв «могучей музыки» истории. Однако всем атрибутам соловьиного сада нарком противопоставил нужды Незнакомки-революции, «дамы чаянной», которой поэт должен пропеть «знойно льющийся псалом». С учетом важности стихов, адресованных Блоку и прекрасно демонстрирующих поэтический почерк наркома, приведем их здесь полностью.

Александру Блоку. По поводу «Соловьиного Сада»

Пришелец из сада соловьиного,

Туманен негой томный взор,

И в дрожи губ у рта змеиного

Лобзанья дремлют девы гор.

Зачем ушел от роз пылающих,

Ловивших ветвями тебя,

Зачем вернулся в стан стенающих,

Живущих в прахе, не любя?

Забыл осла? И крик пронзительный

Твоим восторгам помешал?

И, бросив кубок упоительный,

Ты снова лом свой ржавый взял?

Каменотес в прошедшей младости,

Ты не ужился среди роз,

Кальян, диваны, рая радости

Не стерли след печальных слез?

Неправда! То не рев терпения

Свой груз несущего осла

Тебя исторгнул из пленения, —

То клекот вольного орла!

Тот звук, что принял ты, ласкаемый,

За доносившийся прибой,

Был зов, тобой неясно чаемый,

Зов меднокованой трубой.

И не туда сошел из рая ты

И не на то здесь смотришь ты,

Брось тропы пыльной рабьей маяты

И шум базарной суеты.

Тот звук, что долетел таинственно

В твой нежный соловьиный сад,

Был звон мечей, был шум воинственный,

Был наш призыв, прекрасный брат.

Не опускай же рук изнеженных,

Венеру обнимавших там, —

Отдайся смене вихрей бешеных

И огнедышащим страстям.

Ты видишь Незнакомку новую,

Ее горящие глаза,

И грудь стальную и суровую,

И кудри – горная гроза!

Восточных ласк, шербетом пахнущих,

Ты не напрасно убежал,

И роз в оранжереях чахнущих,

И песен пресных, как кристалл.

Счастливец, Ею уж отмеченный,

Венерой в маках и огне,

Быть может, в битве изувеченный,

Обрящешь счастие вполне!

Жди поцелуя несказанного,

Смотри, как рот богини ал

И как ее чела венчанного

Олимпоснежен идеал.

Блажен богинею целованный,

И вечный лавр ее садов,

Любимцу царственно дарованный, —

Венец бессмертных лишь