Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Не соловьиная трескучая

И механическая трель,

Звучит здесь музыка могучая,

Поет Истории Свирель.

И ту Свирель рукой любимою

Тебе, певец, подаст она

И вечной песней грудь томимая

Пусть разрешается до дна.

В честь Незнакомки, дамы чаянной,

Пой знойно льющийся псалом:

Органом вторит над окраиной

Весенний и веселый гром.

Фрагмент стихотворения А.В. Луначарского «Александру Блоку.

По поводу «Соловьиного сада». Машинопись. (РГАСПИ)

Что касается стихотворения «Александру Блоку. По поводу «Двенадцати», то в нем чувствуется прямая перекличка наркома с этой поэмой, включая использование автором прямых цитат и выражений поэта. Однако Луначарский видит слабость и противоречивость позиции Блока, который наблюдает «державный шаг» красногвардейцев, идя «поодаль», «сзади» и не видя самого авангарда революции. А именно этот авангард надо поэту догнать, поверив в победу дела пролетариата, ему надо «поспешать вперед» и петь «гимн победы, а не беды». Мысль о том, что в «Двенадцати» «революция взята… так сказать, с тыла, с ее хвоста» и что «Блок объяснился в любви нашему «революционному обозу», Луначарский высказывал впоследствии неоднократно[671]. Образу же Христа нарком противопоставил в своем стихотворении образ Ленина – «зоркого и живого» вождя, простирающего над Европой «разум свой».

Александру Блоку. По поводу «Двенадцати»

Ты за сердце ухватился.

Весь с лица ты побледнел,

В их частушку слухом впился,

Голытьбе в глаза глядел.

Ох ты, удаль! ох ты, мука!

Цель неясна, смерть ясна, —

К черту буден серых скука —

Хоть минута – да красна!

Видишь, как рванулись к свету.

Это правда, что вьюга,

Что почти дороги нету,

Страх и злоба на врага!

Из тяжелого железа

Кован бедный человек:

Разбудила марсельеза —

Бросил чадный свой ночлег,

В голове хмельно без водки,

В сердце вера без креста,

Все знобит, как от чахотки,

Жуть и радость неспроста!

Так идут державным шагом,

А поодаль ты, поэт,

За кроваво-красным стягом,

Подпевая их куплет.

Их жестокого романса

Подкупил тебя трагизм.

На победу мало шанса,

Чужд тебе социализм, —

Но объят ты ихней дрожью,

Их тревогой заражен

И идешь по бездорожью,

Тронут, слаб, заворожен…

Только знай, поэт мой чуткий, —

Сзади к армии пристал:

Не теряя ни минутки,

Ты вперед бы поспешал.

Красной гвардии колонны

Догони-ка авангард

Тяжеловооруженный,

Октябрем сменивший март.

Рдеют факелы багрово,

Путь виднее впереди,

И багровый флаг шелковый

Серебром расшит – гляди:

Славный лозунг расцветает

Пролетариям всех стран,

Цель здесь всякий твердо знает,

Всякий избран здесь, кто зван.

Кто ведет? Христос жемчужный?

Кто там зоркий и живой

Над Европою недужной

Простирает разум свой?..

Всей тоски их порожденье,

Кормчий всех надежд и снов,

Для буржуев наважденье

И Антихрист для попов.

Если б, маршем пропуская,

Видел первые ряды,

Ты запел бы, весь сгорая,

Гимн победы, не беды!

Но идешь ты только сзади,

Где волочит войско хвост,

Добр и чуток Христа ради,

Смутен, сложен, ясен, прост[672].

Точно определить время написания Луначарским стихов, посвященных Блоку, по архивным документам не удалось, но, во всяком случае, это 1918–1920 гг., когда Блок был еще жив. А вот чуть позже, видимо, в 1922–1923 гг., когда Горький уже уехал в эмиграцию, Луначарский откликнулся в стихотворении «Горькому» на позицию этого писателя с пометкой, что оно «написано до примирения Горького с коммунистами»:

Как? Вы, любитель, мастер мелодрамы,

Вы не узнали нашей красоты

И не узрели ясноокой дамы

Под грязью внешнею ее фаты?

Сквозь дыры рубища шокированы голым

И, видя, что она в крови, —

Вы занялись ее обтрепанным подолом

И вместе с нежными сказали: «Фи!»

Вы песню дикую назвали авантюрой,

Вы длань Судьбы бранили как Кулак,

И в час грозы с пингвином – верен хмурый

Вы каркали, божественный босяк.

Иль заразились вы премудростью ужиной?

Иль подкупил вас буржуазный черт?

Интеллигенция сочлася вам кузиной?

Утяжелил вам крылья их «комфорт»?

И жалко мне и жутко. Я-то знаю,

Что мы, идущие вослед за ней

Все ближе к чаянному Краю

И наступленью жданных дней…

И все равно – быть может, лишь за гробом

Моим и вашим – этот поворот,

Ведь мы бессмертны с вами оба:

Нам счет история ведет…

Мы скажем тем, кто в дни не отшатнулся:

«Спи лучше мертвым сном, незрячий крот…

Зачем бы ты теперь проснулся?

Кто не ожил тогда – не оживет!»

И жалко мне и жутко. Но надежда

Горит, что вы вернетесь в правый стан:

Для вас готова брачная одежда

И ждет скамья, и полон ваш стакан[673].

Будь это стихотворение, довольно оскорбительное для автора «Буревестника», опубликовано в то время, кто знает, состоялось бы последующее примирение Луначарского с Горьким или нет. Ведь нарком был одним из тех, кто добивался возвращения писателя в СССР и встречал на Белорусском вокзале в мае 1928 г. «вернувшегося в правый стран» Горького…

Пребывание Луначарского в Петрограде до апреля 1919 г. пришлось на так называемый «кафейный» период в истории русской литературы. При бумажном голоде и политических запретах печатные издания замещались «живым словом, живым журналом». Вслед за уже существовавшими в Москве и Петрограде кафе вроде «Кривого зеркала», «Бродячей собаки» или «Летучей мыши», одно за другим открываются новые – «Кафе поэтов», «Привал комедиантов», «Домино», «Бом», «Стойло Пегаса», «Красный петух». Как вспоминал К. Зелинский, «через подмостки литературных кафе в те годы прошли почти все без исключения видные писатели: Маяковский, Есенин, Городецкий, наконец, Луначарский и многие другие»[674].