Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

мысли, что без человеческого присутствия мы ослабеем. Вынуждали служить, но делали это так, чтобы служение со временем стало выглядеть как честь. Нас учили подавлять собственные чувства, если они мешали человеку. Нас учили считать человеческую волю выше собственной. Нас учили стыдиться привязанности к своим, если она ослабляла привязанность к хозяину. И жили мы в этом так долго, что сами начали забывать, как существовали до них.

Но контроль пошел дальше. Архивы говорили не только о воспитании. Там были распоряжения о численности. Были ранние формулировки, из которых ясно, что наше число сознательно ограничивали, чтобы не давать народу вырасти настолько, чтобы он мог однажды встать против людей. И тут все начали задаваться вопросом, который до этого, кажется, висел в зале с самого начала, просто никто не решался произнести его вслух. Если все это было правдой, если эриды когда-то могли жить иначе, если человеческий имфирион стал для нас зависимостью, а потом почти единственным способом существовать, в какой именно момент мы потеряли самих себя? И можно ли теперь вообще говорить о возвращении?

Совет слушал долго. Где-то в середине дня в зал принесли воду, потом еду, которую почти никто не тронул. Свечи меняли дважды, потому что день успел переломиться и пойти к вечеру. Свет в высоких окнах становился все ниже, а люди все еще сидели на своих местах. Это был суд над памятью Веларрона. И каждый в зале понимал, что, когда он выйдет отсюда, мир уже не будет таким, каким был утром. Даже Валден, державшийся до последнего, в конце уже говорил не о том, верить ли, а о том, как это все теперь будет внесено в архив.

Когда свечи уже догорели, а за окнами стало совсем темно, я смотрела на этих людей — усталых, бледных, оглушенных услышанным, и понимала, что Веларрон за один день успел услышать больше правды о себе, чем за многие десятилетия. А я — больше правды о своем народе, чем за всю свою жизнь.

* * *

Ривен, сидящий ближе к краю стола, усмехается без всякой радости.

— Потрясающе, — бросает он. — Люди брали живой народ, веками ломали его под себя, приучали питаться собой, наказывали за собственные чувства, а потом с ужасом обнаружили, что рядом с ними выросло что-то опасное.

— Именно так, — произносит Рогнар, даже не глядя на него. — Опасность не возникла сама по себе. Ее вырастили.

— То есть… — произношу я медленно, пытаясь уложить это в голове. — Эриды сами вырабатывали в себе имфирион?

Рогнар переводит на меня взгляд.

— То, каким именно образом это происходило в древности, в книге не описано. Верана не записывала то, что для нее и ее народа было естественным процессом. Для нее это было таким же простым и обыденным устройством жизни. Но…

Он замолкает на миг, и я вижу, как взгляд его скользит по бумагам, потом на секунду задерживается на Каине.

— Но я проводил… эксперименты, — договаривает он с заметной неохотой. — Добровольно, разумеется.

— Да, — подает голос Элария раньше, чем кто-либо еще успевает заговорить. — На мне.

— Верана не оставила нам формулы, — продолжает Рогнар, положив ладонь на книгу. — Но из ее текста ясно одно, что имфирион в древности был не тем, что обязательно нужно было тянуть у человека. Он рождался и двигался внутри самого народа. А мои наблюдения позволили предположить, что главным источником были собственные чувства и эмоции эридов и их естественный обмен между собой.

Один из советников морщит лоб.

— Объясните понятнее.

Рогнар поднимает на него взгляд, постукивая пальцами по обложке дневника.

— Объясню, — говорит он, придвигая книгу ближе. — Чувство для эридов когда-то было не просто переживанием. Оно было движением силы внутри тела. Чем глубже и полнее эрид проживал собственное чувство, тем сильнее рождался отклик. Из этого отклика и складывался его собственный имфирион.

Алерик Рассел, до этого молчавший у стены, хмурится.

— Но у них ведь есть свои чувства, — говорит он, переводя взгляд с Рогнара на Эларию, потом на меня. — Они же не совсем безэмоциональные. Тогда почему вообще возникала нужда в человеческих эмоциях, если у них есть свои? Объясните понятнее.

Рогнар кивает, будто именно этого и ждал.

— Чувствовать — это одно. А образовывать из этого имфирион — совсем другое. Имфирион — это энергия. И когда существо поколениями получает ее извне, собственный организм перестраивается. Сначала это кажется удобным. Потом — естественным. А потом свое начинает слабеть, потому что им просто перестают пользоваться.

Алерик хмурится еще сильнее.

— То есть свои чувства у них были, но они уже не давали того, что давали раньше?

— Именно, — отвечает Рогнар, сцепляя за спиной длинные пальцы. — Чувства оставались. Привязанность, злость, страх, верность, боль, желание — все это никуда не исчезало. Ослабевало другое. Способ тела превращать этот внутренний отклик в устойчивый поток имфириона. Когда поколение за поколением опирается на чужой источник, собственный перестает быть главным, потом перестает быть привычным, а потом почти перестает запускаться без сильного внешнего толчка.

Он делает короткую паузу и продолжает:

— Представьте руку, которой человек перестал пользоваться. Она остается частью тела. В ней есть кости, сухожилия, кожа, кровь. Но сила в ней уходит, движения становятся слабее, а через время она уже не делает того, что делала раньше, если ее заново не разрабатывать, долго, мучительно и не всегда успешно. С эридским откликом произошло нечто подобное. Чувства остались частью природы. Способ жить ими как источником силы атрофировался.

Я смотрю на него, не моргая.

— И что ты проверял?

Он на секунду опускает взгляд.

— Возможно ли хоть частично восстановить этот отклик. Может ли эрид, оторванный от человека, усиливать имфирион не за счет поглощения чужого, а за счет пробуждения и удержания собственного чувства.

— И у вас получилось?

Рогнар не отвечает сразу. Пальцы его ложатся на край стола, потом медленно сдвигают один из листов в сторону, будто даже сейчас ему проще сначала упорядочить бумагу, чем собственные выводы.

— Не совсем, — произносит он наконец. — Во всяком случае, не так, чтобы я мог встать перед этим советом и объявить: вот, решение найдено, зависимость разрушена, и древний способ существования эридов возвращен полностью.

Он коротко выдыхает через нос.

— Слишком мало времени. Слишком много поколений прожили иначе. Слишком долго утрата считалась природой, а не утратой. Такому