Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

— В записях отмечено, что оба представляли особый интерес из-за выраженной связи друг с другом и необычной реакции на разделение, — говорит он, проводя ногтем по краю листа. — С ними я работал дольше, чем с большинством. Результата они не дали.

— Что значит — не дали? — спрашивает Валден, откладывая бумаги так, будто они вдруг начали жечь ему пальцы.

Рогнар переводит на него взгляд.

— Это значит, что подопытная не дала слезы даже после того, как на ее глазах был казнен ее соплеменник.

Меня будто ударяют под ребра изнутри.

Я резко втягиваю воздух, и в ту же секунду все вокруг проваливается куда-то дальше. Зал, тяжелый стол, голоса советников, свет свечей — все это отступает, глохнет, становится чем-то далеким, а передо мной остается только одна страшная, невозможная картина. Мать. Отец. Она смотрит. Его убивают у нее на глазах.

Нет…

Я стискиваю пальцы так сильно, что кольцо врезается мне в ладонь острым краем, но даже эта боль не помогает удержаться внутри собственного тела. Сердце в груди дергается, рвется, мечется, пытаясь выломать себе дорогу наружу. Я не слышу, как кто-то в зале что-то говорит. Не слышу даже собственного дыхания, только этот бешеный, мучительный стук под грудиной, от которого хочется согнуться пополам и зажать грудь руками, лишь бы оно замолчало. На секунду мне кажется, что если я сейчас не встану, не выйду, не исчезну отсюда, здесь снова кто-то умрет.

— Селина?

Я медленно поворачиваю голову на голос и вижу Каина, потом мой взгляд уходит вниз и я вижу, как он крепко держит меня за руку, переплетая мои пальцы со своими, пытаясь этим простым теплом вытянуть меня обратно из той картины, в которую я уже сорвалась.

— Селина? — повторяет он уже настойчивее, не отпуская моей руки.

Я хватаю воздух ртом, пытаясь вдохнуть глубже.

Нет. Только не сейчас. Не здесь. Не снова. Я зажмуриваюсь на миг, приказывая себе молчать, замереть, удержать это в груди, задавить волну, пока она не пошла дальше.

Мама.

Отец.

— Ты знал? — я сглатываю, едва удерживая новый удар сердца в груди. — Знал, что твой отец держал моих родителей?

Каин замирает.

— Твоих родителей? — повторяет он и в голосе его впервые за все это утро звучит настоящее потрясение.

Только теперь Каин по-настоящему понимает, что происходит. До этой минуты он, наверное, вел Рогнара сюда как нужное грязное доказательство того, что Роден зашел слишком далеко, что у эридов были причины ненавидеть его. Он хотел вытащить на свет старое зло и поставить перед советом правду. Но не эту. Не такую. Не ту, в которой эта правда внезапно оборачивается лицами моих родителей.

Каин медленно переводит взгляд на Рогнара, потом снова на меня.

— Селина… — начинает он, но голос у него срывается. — Нет. Я не знал. Не это…

Я оборачиваюсь к Рогнару.

— Как она умерла? — спрашиваю я громко, перекрывая гул голосов советников. — Скажи, Рогнар. Как умерла моя мать?

Алхимик замирает с листом в руках и смотрит на меня широко раскрытыми глазами, будто только сейчас понял, кто именно сидит перед ним. Сухие пальцы алхимика слегка дрожат, сминая край бумаги, а рот приоткрывается, но он не сразу находит слова.

— Она… погибла, не выдержав действия состава, — отвечает наконец. — После казни Каэля Эйвена я усилил воздействие, рассчитывая вызвать предельный отклик. Ее тело уже было слишком истощено. Поток пошел резко, и она не выдержала.

Рогнар запускает руку в тонкий потемневший конверт, лежащий между листами, и достает оттуда маленький предмет, потом молча кивает одному из младших помощников совета, худому юноше в темном камзоле, стоящему у стены с подносом для бумаг. Тот заметно побледнев, сразу подходит ближе, принимая предмет с раскрытой ладонью и идет ко мне через весь зал слишком медленно, так медленно, что каждый его шаг вбивается мне под ребра. Я уже знаю, что увижу, еще до того, как он останавливается рядом и молча протягивает руку.

Наперсток-кольцо.

Светлое с мелкими углублениями по верху, а по бокам серебро обвивают рельефные розы и тонкие вьющиеся стебли, переплетаясь в изящный узор.

Мамино.

Оно ложится мне на ладонь слишком легко, почти невесомо. Все, что осталось от нее, теперь помещается в моей руке. Я смотрю на него и больше не вижу ни Рогнара, ни советников, ни свечей. Перед глазами только мамины тонкие пальцы, надевающие его перед работой. Она сидящая у окна в нашем доме, склонившаяся над светлой тканью, и игла мелькающая между ее пальцами. Я помню, как этот наперсток мягко поблескивал на ее руке, когда она поправляла край кожаной жилетки, как иногда, задумавшись, касалась им губ, разглядывая стежок.

Еще бы год назад я не отреагировала бы на это так остро. Услышала бы, поняла, запомнила, может быть, даже возненавидела бы Рогнара умом, как ненавидят врага, которого нужно однажды убить, и на этом все. Тогда внутри у меня не было ничего, что могло бы по-настоящему заболеть. Мать и отец были для меня только именами, смутными тенями, которые когда-то существовали до меня и исчезли, не оставив ничего, кроме пробела в прошлом, к которому я давно привыкла.

Но сейчас мне хочется закричать. Хочется вскочить, смести этот стол, вцепиться в лицо Рогнара, вырвать из него каждую недосказанную деталь, за которой он прячет их смерть. Но я не двигаюсь. Только сижу, чувствуя, как кольцо матери режет мне ладонь, и думаю о том, что у меня от нее осталось только это. Маленький кусок металла. След от ее руки. И знание, что она умерла, истощенная, сломанная, но так и не давшая им того, ради чего они держали ее.

Они даже не пришли к тебе там, за Гранью, Селина.

Не искали. Не звали. Не пришли. Ты не была им нужна.

Я пытаюсь вытеснить боль этой мыслью, вдавить ее глубже, прижать, как прижимают ладонью кровоточащее место, надеясь, что так оно перестанет болеть.

И сквозь этот шум я вдруг слышу голос Каина.

— На сегодня достаточно, — произносит он, и голоса советников сразу начинают глохнуть один за другим. — Продолжим совет позже. Рогнар Мар покинет зал немедленно.

Я поднимаю голову. Каин уже стоит. Одной рукой он держит меня за плечо, а второй делает короткий жест стражникам у дверей. Те сразу двигаются, не задавая вопросов. Теоден поворачивает голову к Рогнару с таким лицом, будто лично готов