Старость - Симона де Бовуар

лугу, покрытому инеем, — и внезапно это Мериньяк, сердце сжимается: день, который только начинается, раскидывается, огромный, до самого далекого заката; «завтра» — лишь пустой звук; мне досталась вечность.

А потом уже — нет; я возвращаюсь в свое время, где годы пролетают так стремительно. Я могу повторить за Ионеско: «Я в том возрасте, <…> когда час равен всего лишь нескольким минутам, когда уже невозможно даже уловить, что такое четверть часа».

Чтобы попытаться вернуть плотность детского времени, считает он, лучшее средство — это путешествовать: «С тех пор я каждый день стараюсь зацепиться за что-то устойчивое, отчаянно пытаюсь вернуть себе настоящее, утвердить его, расширить. Я путешествую, чтобы отыскать нетронутый мир, над которым не имело бы власти время. И правда, два дня в дороге, знакомство с новым городом замедляют стремительный бег событий. Два дня в незнакомой стране равны 30 дням, прожитым в привычном месте, где всё съедено изношенностью, стерто привычкой. Привычка шлифует время — мы скользим по нему, как по чересчур натертому паркету. Новый мир, мир, который всегда новый, мир вне времени, вечно молодой — вот что такое рай. Скорость — это не просто адова примета: она и есть сам ад, ускорение падения. Было настоящее, было время — больше нет ни настоящего, ни времени: геометрическая прогрессия падения бросила нас в ничто»[204].

Парадокс в том, что эта адская стремительность вовсе не всегда избавляет старика от скуки — напротив. В любом возрасте мы это переживали: дни путешествия, которые, когда мы о них вспоминаем, кажутся такими длинными, промчались, как вспышка, потому что всё время держали нас в напряжении; недели, что теперь вспоминаются как нечто краткое — оттого что в воспоминаниях от них ничего не осталось, — тянулись тогда нескончаемо.

Изо дня в день то, как мы ощущаем ускользание времени, зависит от его содержания, наполненности. Но если старик пытается представить его наперед — в чистом виде, — оно кажется ему головокружительно быстрым.

Радикальное различие между взглядом старика и взглядом ребенка или подростка заключается в том, что первый открыл для себя конечность жизни, тогда как вначале он ее не знал, тогда он видел перед собой такие многочисленные и неясные возможности, что они казались ему безграничными; будущее, в которое он их проецировал, раздвигалось до бесконечности, чтобы их вместить. Сегодняшние молодые рано осознают, что общество заранее сконструировало для них будущее, но многие мечтают вырваться из этой системы, а то и разрушить ее, и потому их воображению остается широкое пространство. С того момента — он наступает раньше или позже в зависимости от социальной среды, — когда человек оказывается вынужденным лишь повторять свою жизнь, ограниченный рамками профессии, его мир сужается, а замыслов становится всё меньше. И всё же взрослый человек располагает еще достаточным количеством лет, чтобы решиться действовать, начать что-то новое, надеяться на перемены — в мире или в собственной судьбе: его надежды населяют будущее, о границах которого он пока не задумывается. Старик же знает: его жизнь уже сложилась и второй попытки не будет. Будущее больше не переполнено обещаниями — оно съеживается до размера конечного существа, которому предстоит его прожить. Дело в том, что человеческая реальность отмечена двойной конечностью. Одна — случайна, она принадлежит фактичности: существование когда-нибудь прервется извне. Другая — структурная: она составляет саму онтологию для-себя. В преклонном возрасте обе эти конечности проявляются одновременно — и одна через другую. Если бы я, с ограниченной продолжительностью жизни, обладала физической и душевной свободой себя двадцатилетней, моя конечность — сквозь плотный рой замыслов — казалась бы далекой. Если бы мне дали 100 лет жизни и здоровья, я могла бы пуститься в новые предприятия, отправиться на завоевание неведомых областей. Я бы не чувствовала, что заперта без выхода в своем частном положении. Хотя и ошибалась бы: продление жизни не избавило бы меня от конечности. Даже бессмертие не разрушило бы ее. «Иначе говоря, человеческая реальность оставалась бы конечной, даже если бы она была бессмертна, — писал Сартр, — поскольку она становится конечной, выбирая себя человеческой… Само действие свободы — это, стало быть, усвоение и творение конечности. Если я себя делаю, я делаю себя конечным, и вследствие этого факта моя жизнь уникальна»[205]. Начало моей истории навсегда останется неизменным, мне предстоит вечно его преодолевать: ничто не позволит мне вылезти из собственной кожи. Старик живет с этой двойной уверенностью: и его годы сочтены, и из самого себя ему не вырваться.

Так будущее от зрелости к старости меняется качественно. В 65 лет мы не просто на 20 лет старше, чем в 45. Мы обменяли неограниченное будущее — которое склонны были принимать за бесконечное — на будущее ограниченное. Раньше мы не видели на горизонте никаких пределов; теперь мы их различаем. «Когда я мечтал прежде, — пишет Шатобриан, оглядываясь на свое далекое прошлое[206], — юность была у меня впереди; я мог идти навстречу этой неизвестной вещи, которую искал. А теперь мне не сделать ни шага, не наткнувшись на черту».

Очерченное, ограниченное будущее и окаменевшее прошлое — вот с какой реальностью сталкиваются пожилые люди. Во многих случаях она парализует их деятельность. Все их замыслы либо осуществлены, либо оставлены; их жизнь замкнулась на самой себе; ничто их больше не зовет — им нечем заняться. Это случилось с Мишелем Лейрисом после успеха «Biffures»: «Мне казалось, что моя жизнь достигла какого-то ужасного апогея. Конец этой жизни, как я его тогда представлял, напоминал немного последние дни моего пребывания во Флоренции. Точно так же, как в столице Тосканы, которую мы уже изъездили вдоль и поперек, у нас оставалось лишь несколько пустяков, чтобы посмотреть, — у меня оставалось всего несколько пустяков, которые еще следовало сделать за то время, что мне было отпущено», — пишет он в «Fibrilles». В той же книге он объясняет, почему его будущее так обеднело: «Когда смерть или слабоумие больше не воспринимаются как рок, а ожидаются как зло, которое вот-вот обрушится, — тогда, как это случилось со мной, человек теряет всякое желание действовать. Он оценивает то малое, что еще ему осталось: время сдавленное, несравнимое с тем временем, в которое еще нельзя было и подумать, что предпринятому может не хватить простора для свободного развития. И это отсекает всякий порыв. Даже если ты, как я, давно привык работать по ночам, тяжело каждый день понимать, что ночь — теперь это не бесконечно открытая территория, в которой может раствориться человек, не знающий ни усталости, ни предела своим порывам, — а время, уже перекрытое усталостью