Старость - Симона де Бовуар

Интерес, писал Сартр, — это «всё мое бытие, вынесенное вовне, в форму вещи, поскольку оно предписывает праксису характер категорического императива»[201]. Интерес собственника — его собственность, и нередко он ценит ее выше собственной жизни.

Чем дальше мы продвигаемся в возрасте, тем тяжелее становится груз практико-инертного. Это очень ясно показал Андре Горц в своей книге «Старение». Он определяет молодость как «меньшую подверженность инерции». Стать зрелым человеком — значит стать другим в глазах других: стать индивидом, определенным своей деятельностью. Будущее, которое он когда-то выбрал свободно, теперь представляется ему как навязанная необходимость; в прошлом он видит уже не выбор, а отчуждение. Его жизнь — это «жизнь, которая волочится снаружи, в вещах, как мое внешнее бытие, утраченное для самого себя». Проекты окаменели. Это описание вполне подходит старости: та обременяет еще сильнее, чем зрелость. За спиной — вся долгая жизнь, ставшая неподвижной и держащая нас в плену. Императивы умножились, и обратной их стороной стали невозможности: собственник должен сохранить свою собственность; он уже не может от нее отречься. Дабы понять, насколько старик оказывается скованным перед лицом будущего, нужно рассмотреть, каким оно ему представляется. Мы увидим, что оно кажется ему дважды завершенным: оно и коротко, и закрыто. Чем оно короче, тем более оно закрыто; чем более оно закрыто, тем более оно коротко.

Начиная с определенного порога, который у каждого человека свой, пожилой человек осознает свою биологическую обреченность: число отведенных ему лет ограничено. Если бы в 65 лет один год казался ему столь же долгим, как в детстве, — отрезок времени, на который он мог бы разумно рассчитывать, всё еще выходил бы за рамки его воображения; но у него нет этого времени. Этот срок представляется трагически коротким, поскольку время не течет одинаково на разных этапах жизни: оно ускоряется по мере старения.

Ребенку кажется, что часы тянутся бесконечно. Время, в котором он движется, навязано ему извне — это время взрослых; он не умеет ни измерять его, ни предвидеть, он теряется в становлении, у которого нет ни начала, ни конца. Я стала овладевать временем, когда наполнила его своими проектами, разделила по своим планам; мои недели выстраивались вокруг послеобеденных часов, когда я ходила на занятия; и тогда каждый день обретал свое прошлое и свое будущее. Мои первые датированные, логически связанные воспоминания относятся как раз к этому периоду. Кроме того, мгновения тянутся особенно медленно, когда мы переживаем их в напряжении или усталости. А ребенок быстро утомляется — из-за своей физической слабости, повышенной эмоциональности, хрупкости нервной системы. 60 минут чтения требуют большего напряжения в 5 лет, чем в 10, а в 10 — большего, чем в 20. Расстояния кажутся длиннее, внимание удерживается с трудом; дни не даются легко. Наконец, главное, что мир тогда так нов, а впечатления от него — такие свежие и яркие, что, если судить о длительности по насыщенности содержания, то она кажется гораздо большей, чем в те периоды жизни, когда привычка сводит всё к одному. Шопенгауэр подметил: «В детстве каждый предмет, каждое событие в силу своей новизны проникает в сознание; поэтому день кажется бесконечно долгим. То же происходит и в путешествии, когда один месяц кажется нам дольше, чем четыре месяца, проведенных дома»[202].

«Я помню четверть часа перемены в начальной школе, — писал Ионеско. — Четверть часа! Это было долго, это было полно: мы успевали придумать игру, сыграть в нее, закончить; начать другую… А „следующий год“ был всего лишь словом; и даже если я думал, что он настанет, этот следующий год, он казался мне таким далеким, что о нем не стоило и думать; он был так же длинен, как вечность, — пока он не наступал, это было всё равно что если бы он вовсе не должен был наступить»[203].

По мере выхода из детства пространство сужается, предметы уменьшаются, тело крепнет, внимание укрепляется, часы и календари становятся привычными, память — шире и точнее. И всё же времена года продолжают сменяться с удивительной — или пугающей — медлительностью. В 15 лет, листая свои новенькие учебники, я воспринимала предстоящий учебный год как большое, захватывающее путешествие. Позже, с наступлением осени, меня охватывало уныние: я говорила себе, что никогда не смогу пережить те десять месяцев, которые мне предстояло провести в нашей мрачной квартире.

Но стоило только вырваться из этого уныния, как бескрайнее будущее, разворачивавшееся у моих ног, захватывало дух: 40, 60 лет жизни — это была вечность, раз уж один-единственный год казался таким необъятным.

Есть немало причин, по которым оценка времени так радикально меняется от юности к старости. Прежде всего стоит отметить, что за плечами у человека всегда вся его жизнь, и на любом ее этапе она представляется сведенной к одному и тому же формату; в перспективе 20 лет приравниваются к 60, и в результате единицы времени меняют свою плотность. Если один год составляет пятую часть прожитой жизни, он кажется в десять раз длиннее, чем тогда, когда он лишь пятидесятая ее часть. Конечно, это не результат явного подсчета, а скорее спонтанное впечатление. Кроме того, память молодых людей возвращает им прошедший год с обилием подробностей, разлитых на широком временном пространстве — и они проецируют ту же протяженность на предстоящий год. У стариков всё иначе: мало что производит впечатление, в настоящем мало новизны, мы в нем не задерживаемся. Для меня 1968 год сводится к нескольким датам, нескольким схемам, нескольким событиям. И я наделяю 1969-й той же скудостью. Едва я вернулась в Париж в октябре — и вот уже июль.

Есть и другой фактор: я знаю, что через 12 месяцев в лучшем случае останусь той же, какой являюсь нынче. А в 20 лет, по слову Сартра, «быть собой — значит приходить к себе». Тогда всё — ожидание: ожидание мира и себя самого. Каждый год уносит нас в водоворот новизны — головокружительной или ужасающей, — из которого мы выходим уже другими. Мы предвкушаем, что и в ближайшем будущем нас ждет подобное потрясение. Ни воспоминание, ни замыслы не в силах тогда удержать время — оно вырывает нас из самих себя. Нет никого, кто мог бы собрать воедино время, если изначальное «я» не то, во что оно должно превратиться. Между этими двумя чужаками лежат непреодолимые дали — или, по крайней мере, им так кажется.

Аффективные воспоминания, пробуждающие детство, так дороги нам оттого, что хотя бы на краткое мгновение возвращают ощущение безграничного будущего. Кричит петух в деревне, над которой я различаю шиферные крыши; я иду по