Старость - Симона де Бовуар

Но не случается ли всё же, что прошлое, взятое в своей полноте, становится источником удовольствия? Не может ли осознание успешно прожитой жизни быть достаточным, чтобы удовлетворить человека, вступившего в пору заката? Так кажется, когда ты молод. В 20 лет жизнь казалась мне прочной, как некая материя, и при этом пронизанной сознанием. Если между человеком и его биографией я замечала расхождение, меня это возмущало: раз он — Бодлер, думала я, он не должен был страдать от непонимания глупцов. Много позже, когда Сартр начал высказывать те мысли, которыми он завершит «Слова», его разочарованные интонации раздражали меня. Мне хотелось, чтобы он радовался тому, что он — Сартр. Какая то была ошибка! Сам для себя он Сартром не является. Даже Виктор Гюго, как заметил Жан Кокто, «лишь временами принимал себя за Виктора Гюго». И это меткое выражение: оно показывает, что можно играть со своим образом, с ним не сливаясь. Сильнейшее недоразумение разделяет тех, кто со стороны смотрит на «состоявшегося» человека, кажущегося исполненным своего бытия-для-других, — и самого этого человека, с его внутренним, прожитым опытом самого себя. Когда Луи Арагон в одном из последних стихотворений подводит некий итог своей провалившейся жизни, критики упрекают его в кокетстве: «Вы же преуспели и знаете об этом», — заявляют они; но сам-то он толкует о провале всякого успеха. Виньи сказал, что прекрасная жизнь — это юношеская мечта, воплощенная в зрелости. Возможно. Но мечту как таковую и мечту, воплотившуюся в реальность, разделяет бесконечное расстояние. Именно это так точно удалось выразить Малларме:

Моя мечта, любя обдумывать страданья,

Вдыхала аромат печали и тоски,

Те грезы тонкие, больные лепестки,

Которые всегда роняет размышленье{90}.

Сартр объяснил это расхождение в книге «Бытие и ничто»: «…будущее не позволяет соединиться с собой, оно ускользает в прошлое как бывшее будущее… Отсюда это онтологическое разочарование, которое ожидает для-себя при каждом выходе в будущее… Даже если мое настоящее строго тождественно в своем содержании с будущим, к которому я себя проектировал по ту сторону бытия, то оно не является этим настоящим, к которому я себя проектировал, так как я себя проектировал к будущему как будущему, то есть как к точке соединения моего бытия…»{91} Вот почему я могла без противоречия написать в «Воспоминаниях благовоспитанной девицы»: «Никакая жизнь, ни одно мгновение никакой жизни не смогло бы сдержать обещаний, которыми я будоражила свое наивное сердце»{92}, — а затем в «Силе обстоятельств»: «Обещания были исполнены», — и всё же подвести итог: «Меня обманули». Настоящее, даже если оно полностью соответствует моим ожиданиям, не может дать мне того, чего я ожидала: бытийной полноты, к которой тщетно стремится существование. Для-себя — не есть. И никто не может заявить: «У меня была прекрасная жизнь», поскольку мы не обладаем жизнью. Я вовсе не считаю, что слава — это «торжественный траур по счастью»; на самом деле, она — ничто, разве что в глазах других — ускользающий мираж. В вечер своего восьмидесятилетия, которое было отпраздновано с потрясающим размахом, Толстой лег спать, сказав дочери: «У меня тяжело на душе». Андерсен, которого восторженно чествовал его родной город, заплакал: «Как были бы счастливы мои родители!» — говорил он. Для них его слава была бы чем-то реальным; он увидел бы ее, отраженную у них в глазах.

Разумеется, бывает, что человек с гордостью оборачивается к своему прошлому — особенно тогда, когда настоящее, в котором он живет, и предчувствуемое будущее вызывают в нем разочарование. Тогда он упирается в свои воспоминания, делает из них щит — а порой и меч. Но эти мимолетные всплески гордости вовсе не означают подлинного, полного наслаждения тем, что было.

На самом деле это прошлое держит нас в своих тисках. Мы узнаем его лишь через то, что оно сделало с нами. Человек, недовольный своим нынешним состоянием, отыщет в нем лишь пищу для своей горечи, дополнительный повод для сожалений о настоящем. Так, в письме от 5 апреля 1729 года, написанном Свифтом в 62 года, он признается: «Ни одно утро я не встречаю, не ощутив, что бытие стало чуть менее интересным, чем накануне. Но что удручает меня сильнее всего — это, вспоминая свою жизнь двадцатилетней давности, вдруг снова попадать в настоящее». В 54 года Флобер пишет: «Будущее не сулит мне ничего хорошего, а прошлое меня пожирает. Признак старости и упадка». И три года спустя, всё в той же горечи: «Чем дальше я продвигаюсь в возрасте, тем глубже прошлое впивается в самую плоть мою». Мы уже видели, что материальная неустойчивость, социальное унижение, последовавшие за разорением его племянницы, преждевременно внушили ему чувство: он человек, чья песенка спета. Прошлое не было для него приятной материей для созерцания, оно стало тяжелым наваждением; сравнивая его с настоящим, он чувствовал себя опустошенным — и как раз навязчивость прошлого укрепляла его в этом ощущении упадка.

Контраст между прошлым и настоящим может стать невыносимым. Мало найдется историй столь же пронзительных, как та, что поведал камердинер Браммелла. В 60 тот жил во Франции — больной, нищий, одинокий, с помутненным рассудком. Однажды вечером он велел подготовить квартиру так, будто собирался устроить большой прием: кресла, столы для игры в вист, канделябры (редкая роскошь, ведь обычно он освещал комнату простой свечкой). Он надел свой парадный изъеденный молью синий фрак с золотыми пуговицами, повязал белый галстук, надел перчатки, окрашенные как первоцвет, — и вручил слуге список гостей, которых тот должен был торжественно объявлять каждые пять минут, начиная с семи часов вечера. Слуга встал у дверей с факелом в руке и начал кликать призрачные имена великих мира сего, которых Браммелл встречал с полным достоинства почтением. Вдруг он рухнул в кресло и зарыдал. Потом выпрямился и приказал: «Зови экипажи. Ложись спать, когда все уйдут». Такой способ возвратить прошлое в настоящем напоминает случаи экмнезии, о которых я уже говорила. До какой степени Браммелл был захвачен прошлым, которое он вновь оживлял? Оставалась ли в нем какая-то ясность, сознавал ли он, что разыгрывает жуткую комедию? Этот рассказ дает понять: он колебался между зачарованностью, помешательством и самообманом[198].

Прежде всего именно детство возвращается, чтобы навязчиво преследовать старика: еще со времен Фрейда — а задолго до него это предчувствовал Монтень — мы знаем, какое огромное значение имеют самые ранние годы для формирования личности и ее вселенной. Впечатления, полученные тогда, обладают такой силой, что оказываются неизгладимыми. В зрелом возрасте человек