Старость - Симона де Бовуар

эта оговорка привела Софью в такой гнев, что она отправилась на вокзал с намерением броситься под поезд[194]; но не сделала этого. В январе 1895 года Толстой закончил рассказ «Хозяин и работник». Вместо того чтобы отдать повесть «Посреднику» или Софье для собрания сочинений, он пообещал ее опубликовать в журнале, которым руководила женщина. Софья заподозрила, что он собирается оставить ее ради этой «интриганки». Ей было 50 лет. Она выбежала на улицы Москвы — с растрепанными волосами, в одних тапочках, — чтобы замерзнуть насмерть в снегу. Толстой бросился за ней и вернул ее домой. На следующий день она вновь сбежала; ее дочь Маша привела мать обратно. Еще раз Софья предприняла попытку уйти: она велела извозчику отвезти ее на Курский вокзал — чтобы броситься под поезд; ее настигли сын Сергей и дочь Маша. Толстой уступил.

Тем не менее он не помышлял о разрыве. Однажды — Льву Николаевичу было 67 лет — ученик, косивший траву рядом с ним, обмолвился о возможности их с Софьей разрыва; в приступе ярости Толстой замахнулся на него косой, а потом рухнул на землю, рыдая. Когда Софье исполнилось 52 года, ее платоническая дружба с музыкантом Сергеем Танеевым привела мужа в бешенство. «Всю ночь не спал… не овладел гордостью и возмущением…»{83} — записал он 26 июля 1896 года. Между ними без конца вспыхивали разногласия, упреки, объяснения — с глазу на глаз, письменно, по телефону. Она писала: «Но больно было ужасно видеть ужас и болезненную ревность Льва Николаевича при известии о приезде Танеева»{84}. Он действительно писал ей крайне резкие письма: «Бесконечно мучительно и унизительно, что чужой, совершенно посторонний и ни в чем не нужный нам человек теперь фактически управляет нашей жизнью. Это ужасно, ужасно, мерзко и стыдно». «Твоя близость с Танеевым мне отвратительна… Если ты не можешь прекратить это, давай расстанемся». Но они не расстались. На семидесятом году жизни, в день своего семидесятилетия, он еще вступал с ней в интимную связь.

В течение нескольких лет они еще как-то сосуществовали в относительном мире. Но в 1908-м, когда после десятилетней ссылки Чертков вернулся в Россию, Софья пришла в ужас: деспотичный, фанатичный, склонный к интригам ученик имел на учителя такое влияние, которое могло нанести ущерб интересам семьи. Он присваивал рукописи Толстого, стремился полностью прибрать к рукам всё его наследие и в одиночку представлять его перед будущими поколениями. Ему было запрещено находиться в Тульской губернии, где располагалось имение Толстого; однако он ухитрился поселиться в избе неподалеку — на таком расстоянии, чтобы учитель мог навещать его верхом. Софья яростно упрекала Толстого за эти поездки. Она опасалась, что он передаст Черткову свои авторские права. Вспыхнула бурная ссора: Софья потребовала, чтобы ей было завещано всё литературное наследие мужа — и написанное до 1881 года, и после. Она также возражала против его намечавшейся поездки в Стокгольм, где должен был пройти Всемирный конгресс мира. В последнем вопросе Толстой уступил, но в первом — нет.

В июне 1910 года Толстой уехал на несколько дней к Черткову; запрет на его пребывание в Тульской губернии вскоре должен был быть снят — и это привело Софью в ужас. Она отправила телеграмму, требуя, чтобы муж вернулся на день раньше. Тот отказался. В одной ночной рубашке, с растрепанными волосами, рыдая, она бросилась к своему дневнику: «… Что с нею? Истерика, нервный срыв, грудная жаба, начало безумия? Грусть навалилась в связи с долгим отсутствием Льва Николаевича, который самым отталкивающим образом старчески (!), …, чувствуя, что у нее отняли то, чем она жила сорок восемь лет. Ей представляются все возможные способы самоубийства: отправиться в Столбовую и там лечь под поезд». Когда Толстой вернулся, Софья прорыдала несколько дней кряду, упрекая его в. Однажды утром ее нашли ползущей на четвереньках за шкафом: она водила около рта, который у нее вырвали из рук. Ей удалось выведать у Толстого, что тот передал Черткову свои личные дневники за последние два года; тогда она в слезах выбежала в парк — под проливной дождь. Вернувшись, она отказалась снять мокрую одежду: «Так я простужусь и умру». Несколько дней спустя Толстой, его дочь Саша и Чертков заперлись в комнате, чтобы поговорить. Босиком, чтобы не шуметь, Софья подслушивала за дверью, ведущей на балкон. «Опять заговор против меня!» — закричала она. И впрямь: обсуждали завещание, которое должно было лишить семью наследства в пользу крестьян и общества. Она с ожесточением потребовала у Черткова вернуть ей дневники. На следующий день ей стало невыносимо видеть, как Толстой и Чертков сидят рядом на кушетке. «…Меня всю переворачивало от досады и ревности», — записала она 5 июля 1910 года. Ночью ее воображение уже рисовало «». В ночь с 10 на 11 июля, после новой сцены, она закричала: «Я убью Черткова!» — и бросилась в сад. Позже она записала: «Я и ушла в сад и два часа лежала на сырой земле в тонком платье. Я очень озябла, но очень желала и желаю умереть. Поднялась тревога. <…> Три часа ночи, ни он, ни я, мы не спим. Ни до чего мы не договорились, ни капли любви и жалости я в нем не вызвала».

15 июля (она потребовала у Толстого расписку за дневники, которые должны были быть переданы в банк): «Он страшно рассердился, сказал мне: „Нет, это ни за что, ни за что“, и сейчас же бежать. Со мной опять сделался тяжелый припадок нервный, хотела выпить опий, опять струсила, гнусно обманула Льва Ник-а, что выпила, сейчас же созналась в обмане, — плакала, рыдала…»

Несколько дней спустя она писала: «…Хотела бы убить Черткова, чтобы освободить душу Льва Николаевича от его тлетворного влияния».

На следующий день она решила уйти из дома: «Осмеянная дочерью, отталкиваемая мужем, покидает семейный очаг —, и не вернется, пока он не уйдет»{85}. Она составила для газет специальное заявление и отправилась в Тулу на автомобиле, взяв с собой пистолет и. На вокзале ее встретил сын и уговорил вернуться. Толстой написал Черткову, чтобы тот на время прекратил визиты, но через общих друзей переписка между ними продолжалась. Софья кричала мужу, что «…у него с Чертковым тайная переписка»{86}. Чем старше она становилась, тем меньше владела своими навязчивыми идеями. Она совершенно утратила способность критически оценивать происходящее и убедила себя в «». Однажды она принесла мужу страницу из его юношеского дневника, где тот писал, «…,»{87}. Толстой, вне себя от ярости, бросился в свою комнату и заперся там. Софья же стала упрекать его в при посторонних. Узнав,