Старость - Симона де Бовуар

Их не оставляют распри, во время которых она просит о разрыве.

28 июля 1874 года: «Ты несчастлив, мой бедный, слишком любимый… Но и я не более счастлива, чем ты. Ты страдаешь от этой живой раны — от женщины, — раны, которая лишь ширится день ото дня, потому что тебе не хватает мужества прижечь ее раз и навсегда. А я страдаю оттого, что люблю тебя слишком сильно».

6 июля 1875 года: «Уверяю тебя: я страдала бы меньше, находясь вдали от тебя, зная, что ты спокоен и счастлив, чем оттого, что чувствую: мое присутствие ежеминутно мешает твоей работе, твоей свободе, твоему покою, твоей тихой жизни… Всё куда лучше и для твоего сердца, и для моего, чем осознавать, что я тебе уже не достаточна…»

1877 год: «Обессилев духом, я уже не верю ни в небо, ни в тебя…»

Со временем он ничуть не поумерил своих страстей, и Жюльетте всё труднее было примирить тот высокий образ его, который она хранила в сердце, с его старческими похождениями.

В июне 1878 года, после перенесенного Виктором приступа, Жюльетта при поддержке Локруа[192] заставила его разорвать отношения с Бланш: несчастную запугали, заявив, что Гюго умрет у нее на руках, если она его не оставит. Жюльетта послала ей денег, и Бланш смирилась, согласившись выйти замуж[193]. Но на ее место вскоре пришли другие. В том же году, летом, которое они вместе провели на Гернси, Жюльетта пишет Гюго 20 августа:

«Твой рассвет был чист — пусть же и твой закат будет благороден и свят. Я готова отдать все отпущенные мне дни, лишь бы уберечь тебя от поступков, недостойных величия твоего гения и твоего возраста».

Гюго напрасно писал ей: «У меня отчетливое ощущение, что душа моя принадлежит твоей», — она не могла вынести того, что он продолжал получать письма от женщин. Жена секретаря Гюго вспоминала: «Повод для ссоры находился у нее всегда — даже на Гернси. Эта женщина, которая за господина своего готова была умереть, с наслаждением осыпала его уколами булавок… Однажды утром вспыхнула сцена из-за письма, присланного бывшей служанкой. Госпожа Друэ вскрыла письмо — начались слезы, скрежет зубов…» Однажды, найдя саквояж, в котором лежали 5 000 франков золотом, Жюльетта спросила, какие именно «услуги» должен был оплатить этот капитал. В другой раз она наткнулась на старые записные книжки с женскими именами — вспыхнула новая драма. Еще один скандал разразился, когда она узнала, что он разгуливал по улице, где находились бордели: тогда она всерьез собралась уехать жить на Иену к своему племяннику.

Они помирились, и она поселилась в Париже — в той же квартире, что и он. Но внутренние терзания ее не отпускали. 10 ноября 1879 года она пишет:

«Боюсь вспоминать о том, что уже произошло, и заглядывать вперед — боюсь предвидеть, что еще приключится; боюсь смотреть и вперед, и назад, и в тебя, и в себя; я боюсь». А 11 ноября упрекала его за его «кощунственные и многократные попытки самоубийства». Его поступки казались ей не только «недостойными», но и опасными.

8 августа 1880 года: «Мой слишком любимый, я провожу свою жизнь, пытаясь кое-как склеить осколки своего идола — не в силах скрыть на нем трещины». Однажды, встретив на авеню Виктора Гюго Бланш, ожидавшую кого-то, Жюльетта пришла в ярость. Порой ей становилось так тяжело и тоскливо, что она переставала писать свои «каракули». Она жила рядом с Гюго до самой его смерти — но покоя так и не узнала.

Временами — особенно в истории с Бланш — она вела себя как старая любовница, злоупотреблявшая своими правами; но ее разочарование вполне понятно. Она воображала, что они будут спокойно стариться бок о бок, оба уставшие от плотских утех. Но нет. То он заводил любовные связи, в которые по-настоящему вовлекал сердце, — и тогда ей было мучительно, что он не принадлежит ей целиком; то ограничивался мимолетными связями за деньги, которые она считала унизительными. Ее слезы, упреки и вспышки раздражения имели оправдание — в искренней и беззаветной любви.

Ревность Софьи Андреевны Толстой была совсем иного рода. Она с самого начала терпеть не могла супружеской близости с мужем — и с молодых лет ее обида приняла форму ревности. Уже в 1863 году она записала, что ревность — ее «врожденная болезнь»{81}. В ее дневнике вновь и вновь звучат слова «невыносимая ревность». Она страдала от того «относительного» положения, в котором находилась в тени мужчины с такой подавляющей личностью, и от уединенной, суровой жизни, которую не могли сделать полной даже ее многочисленные беременности. Она ненавидела деревенскую жизнь, крестьян. Самыми счастливыми годами их супружества стали те, когда Толстой работал над «Войной и миром» и «Анной Карениной»: тогда она переписывала его черновики и ощущала себя сопричастной, связанной с ним общим делом. Когда же он переставал писать романы, она чувствовала себя обманутой. Но больше всего ее терзало отношение мужа к деньгам. С 1881 года моральные и социальные заботы заняли в жизни Толстого первое место. Он хотел раздать свои земли мужикам и отказаться от литературных доходов. На деле же, чтобы не участвовать напрямую в хозяйственных делах, он передал управление имением Софье. В 1883-м было решено, что она будет сама издавать произведения мужа, написанные до 1881 года — года его «второго рождения», — и получать с них авторские гонорары. В свою очередь Толстой основал вместе со своим любимым учеником Чертковым издательство «Посредник», которое должно было распространять среди народа добрые книги по низкой цене. Эти договоренности не вернули в дом мир. Софья упрекала мужа в том, что он жертвует их детьми ради крестьян; он ненавидел ту чересчур комфортабельную и светскую жизнь, которую она ему навязывала. «Между нами началась смертельная борьба», — писал он ей. С этого времени он стал передавать рукописи своей старшей дочери Маше. Софья кипела от ярости. «Он убивает меня очень систематично и выживает из своей личной жизни, и это невыносимо больно»{82}, — записала она 20 ноября 1890 года. Она ненавидела толстовцев, особенно любимца Черткова. Повесть «Крейцерова соната», где Толстой осуждает брак и проповедует воздержание, лишь усилила ее озлобление. Сцены в доме становились всё более тяжелыми. Чтобы хоть как-то успокоить совесть, Толстой передал всё свое движимое и недвижимое имущество жене и детям. Однако он решил, что его последние произведения перейдут в общественное достояние —