Старость - Симона де Бовуар

что Толстой и Чертков иногда встречаются в еловом лесу, она стала подкрадываться туда тайком, велела детям из деревни следить за ними. Она рылась в бумагах Толстого, пытаясь обнаружить доказательства его. Иногда в ней мелькало желание помириться с Чертковым. «Но когда подумаю — видеть эту фигуру и встречать в лице Льва Никол-а радость от его посещения, — опять страдания поднимаются в моей душе, хочется плакать, — и отчаянный протест так и кричит во мне… В Черткове злой дух…»{88}

18 августа Черткову разрешили вернуться в Тульскую губернию. «Софья Андреевна была в отчаянии, уверяя, что это смертный приговор ей, что она убьет Владимира Григорьевича, отравит его». Она не оставляла попыток найти в творчестве Толстого намеки на его. Тем не менее 22 августа она записала: «День моего рождения, мне 66 лет, и всё та же энергия, обостренная впечатлительность, страстность и — люди говорят — моложавость».

Оставшись одна в Ясной Поляне, она зашла в кабинет мужа, сняла со стены фотографии Черткова и Саши, а на их место повесила свои. Вернувшись, Толстой снова повесил прежние фотографии. 26 сентября Софья записала: «То, что Лев Ник. восстановил его [портрет Ч.] на прежнее место, привело меня опять в страшное отчаяние… Я сняла его, изорвала на мелкие части и бросила в клозет. Разумеется, Лев Ник. рассердился… Опять я пришла в безумное отчаяние, опять поднялась самая едкая, и опять я поплакалась до изнеможения и головной боли. Думала о самоубийстве…» Она дважды выстрелила из фальшивого пистолета, но Толстой не услышал.

Обнаружив одну из тетрадей, в которой Толстой вел дневник «для себя одного», Софья поняла, что муж уже составил завещание, отстраняющее ее от наследства. Она написала ему яростное письмо. Пыталась его упросить — со слезами, целуя ему руки, умоляя изменить это решение. Напрасно. Будучи уверенной в том, что, уезжая верхом, Толстой отправляется к Черткову, она 16 октября спряталась в канаве неподалеку от дома Черткова и стала наблюдать за ним в бинокль. Толстой так и не приехал. Софья вернулась в Ясную Поляну, где один из слуг нашел ее сидящей на скамье и дрожащей от холода. Вновь она стала умолять Толстого не видеться больше с «омерзительным» Чертковым. Толстой, доведенный до предела, решил уехать. Перед этим он оставил жене письмо без указания адреса. В дневнике Софья записала:

«28-го октября <…> Лев Ник. украдкой уехал из дому… В письме ко мне (для всего мира) — предлог — роскошная жизнь и желание уйти в уединение, жить в избе, как крестьяне… Узнав <…> из письма о побеге Л. Н., я в отчаянии бросилась в пруд»{89}.

Тем утром Толстой уехал на экипаже вместе с доктором Маковицким; Софье он оставил короткую записку. С ним они сели на поезд и остановились в монастыре Оптина пустынь. Лев Николаевич собирался снять избу неподалеку — у другого монастыря, в Шамордино. Туда приехала его дочь Саша: он сообщил ей свой адрес. Она рассказала отцу о новых приступах истерики у матери и посоветовала уехать как можно дальше. Они снова сели в поезд — на этот раз вместе с Сашей. Что было дальше, известно: Толстой при смерти в доме начальника станции в Астапове, Софья — предупрежденная журналистами — мечется вокруг дома, не имея возможности войти. Она пережила мужа на девять лет. С дочерью Сашей она примирилась лишь незадолго до своей смерти, в 1919 году.

Как же далеко всё это от той идеальной пары, о которой писал Роберт Бёрнс. Даже для супругов, проживших вместе долгую и счастливую жизнь, старость часто становится фактором, нарушающим равновесие. А у тех, чьи отношения и прежде были омрачены конфликтами, которые с трудом удавалось преодолевать, с возрастом эти противоречия лишь накаляются. Побег Жюльетты, ее жестокость по отношению к Бланш — всему этому не найти примера ни в ее юности, ни в зрелые годы. Ярость Софьи, ее параноидальный бред особенно обостряются в последние годы их супружеской жизни с Толстым. Это объясняется, в частности, тем, что испытываемая стариком фрустрация заставляет его вести себя требовательно и агрессивно. Кроме того, осознание близости конца, сжатость оставшегося времени подталкивают его к тому, чтобы требовать от настоящего как можно больше: любовь, доверие, любые другие радости — всё это необходимо ему либо сейчас, либо никогда. Это нетерпение мешает ему мириться с тем, что огорчает его или противоречит его желаниям. До конца постичь ревность в старости мы сможем лишь тогда, когда рассмотрим в целостности весь проживаемый стариком опыт.

Глава VI. Время, деятельность, история

Быть — для человеческой действительности — значит существовать во времени, темпорализовываться: в настоящем мы устремлены к будущему через проекты, превосходящие наше прошлое, в котором определяются и окаменевают наши действия, обремененные инертными требованиями. Возраст переиначивает наше отношение ко времени; с годами наше будущее сужается, тогда как прошлое утяжеляется. Старика можно определить как человека, за плечами которого длинная жизнь, а впереди — весьма ограниченная перспектива ее продолжения. Последствия этих изменений взаимно усиливаются, складываясь в особое положение, меняющееся в зависимости от прошлого индивида, но обладающее рядом устойчивых черт.

Итак, что значит иметь свою жизнь за плечами? Сартр объяснил это в работе «Бытие и ничто»: человек не владеет своим прошлым так же, как владеет вещью, которую можно вертеть в руках и разглядывать со всех сторон. Мое прошлое — это бытие-в-себе, которым я становлюсь как уже преодоленный; чтобы обладать им, нужно удерживать его в бытии через проект; если этот проект состоит в том, чтобы познать прошлое, необходимо присутствовать в нем, вернуть его в настоящее через воспоминание. В памяти таится некое волшебство, ощутимое в любом возрасте. Прошлое было пережито как бытие для себя, но стало в себе; кажется, будто в нем мы достигаем того невозможного синтеза в себе и для себя, к которому тщетно стремится всё существование[195]. Но именно пожилые люди чаще всего взывают к прошлому с особым удовольствием. «…Они более живут воспоминанием, чем надеждой», — замечал Аристотель. В «Воспоминаниях» и «Новых страницах моей внутренней жизни» Мориак не раз с ностальгией обращается к образу мальчика, которым он был, — тот мир кажется ему более реальным, чем сегодняшний. В недавнем «Блокноте» он писал: «Старик, даже если он не впадает в детство, всё же тайком туда возвращается и шепчет себе под нос слово „мама“ ради этого тайного удовольствия». Эта склонность к ушедшим дням — черта, свойственная большинству стариков, и по ней их возраст зачастую ощутим особенно явно. Чем она объясняется? И в какой мере можно действительно «обрести утраченное время»?