Старость - Симона де Бовуар

гордился. Теперь же, как и все соседние магазины, она чахнет: «Дела Бодю медленно, но неуклонно замирали, он терял покупательниц одну за другой, — это была постепенная, тихая смерть». «Дамское счастье» процветает, и Бодю вынужден признать это: «Они преуспевают, ну и черт с ними! Я протестую, вот и всё». Чтобы расплатиться по долгам, он продает загородный дом. Разоренный, он погружается в жалобы на «новые времена»: всё рушится, семьи больше нет. И в то же время он унижен — он чувствует себя побежденным: «Сознание собственного поражения лишало его, всеми уважаемого хозяина, прежней уверенности в себе». В конце концов ему предлагают место в «Дамском счастье», но он отказывается и замыкается в своем отчаянии. Мы видим здесь, как пересекаются биологическое и социальное время. Будь Бодю помоложе, он, возможно, захотел бы переучиться и справился бы с этим. Но краткость оставшегося будущего и тяжесть прошлой жизни перекрывают все выходы. Реальность, в которой он был воплощен, — это его дело; и, когда оно крушится, он сам превращается в ничто, живого мертвеца. До самого конца он будет яростно цепляться — своими отказами и воспоминаниями — за того, кем он являлся. Подобные драмы случаются и сегодня, когда большие магазины открываются в небольших городах и губят местных лавочников. В условиях капиталистической экономики концентрация лишь усиливает этот процесс.

Многие виды деятельности не теряют своей значимости с течением времени — но время влияет на того, кто ими занят. Мы уже видели, что в определенный момент рабочих, служащих, управленцев, чиновников отправляют на пенсию. Общество двойственно относится к старению врачей, адвокатов — всех, кто занят в свободных профессиях. Особенно ясно это проявляется в отношении к врачам. Некоторое время возраст придает им ценность: считается, что он приносит с собой опыт, и пациенты предпочитают того, за чьими плечами долгая практика, а не зеленого юнца. Но затем образ резко меняется. Престарелого доктора начинают воспринимать как уставшего, физически ослабевшего — и оттого утратившего значительную часть своих способностей. И прежде всего он начинает казаться отсталым: предполагается, что он не в курсе новейших открытий. Пациенты уходят, его приемная пустеет. Почти во всех сферах, даже если человек формально не подлежит выходу на пенсию и по-прежнему справляется со своими задачами, старика выталкивают в бездействие — под влиянием предрассудков.

В профессиях, требующих значительных физических способностей, биологическая инволюция оказывается решающей. Скажем, спортсмена отстраняют от соревнований еще в молодости, он часто находит себе применение в смежной области — чемпион по лыжам или профессиональный боксер становятся тренерами, — но нередко и в совершенно другой сфере: Карпантье открыл бар, Килли торгует спортивными автомобилями, Мариэль Гуашель снимается в кино. В их жизни наступил разрыв, к которому они были готовы. Но многие с трудом находят себя в новом и горько разочаровываются. Подобный перелом переживают танцоры и певцы: первые теряют гибкость, у вторых садится голос. Многие начинают преподавать искусство, когда уже не в силах практиковать его; тем самым они остаются в мире, который был их жизнью, и, несмотря на ощущение потери, сохраняют трансценденцию благодаря успехам своих учеников. Другие — по необходимости или по выбору — полностью уходят в сторону. Актеры вынуждены считаться с изменениями внешности и голоса. Некоторые предпочитают их игнорировать: я видела де Макса, игравшего в 80 лет роль юного Нерона. Если речь идет о «священных чудовищах», публика восхищается их упрямством: Сара Бернар, игравшая Аталию в возрасте за 80 и с деревянной ногой, вызывала восторг. Чаще же актер меняет амплуа; но ролей пожилых на театральной сцене немного, а в кино и того меньше. В театре, если надо заучивать большой текст, память может подвести. И здесь актеры стараются переквалифицироваться, не уходя далеко от прошлого; но возможностей мало: большинство старых актеров обречены на пенсию и на бедность. В более выгодном положении эстрадные артисты, комики, от которых не требуют технических подвигов и которые могут адаптировать номер к своим возможностям. Старость в этом случае может даже стать изюминкой; в 80 лет Морис Шевалье дал концерт, который стал триумфальным — отчасти как раз потому, что ему было 80. Но и для этого нужны крепкое здоровье и способность годами удерживать внимание публики, жаждущей нового. Профессии, где, несмотря на важную роль тела, старение чаще всего преодолевается без драм, — это карьеры музыкантов-исполнителей: пианистов, скрипачей, виолончелистов. Некоторые и после 80 сохраняют свой талант и славу, если только болезнь не разрушит их виртуозность и если они продолжат регулярно заниматься. Когда они биологически противостоят времени, социальное старение не затрагивает их: от них требуется лишь быть верными себе. Более того, на склоне лет они иногда превосходят себя благодаря всё более глубокому пониманию исполняемых произведений.

Работники интеллектуального труда меньше прочих страдают от физиологического упадка. Среди них есть группа, обладающая по отношению к обществу особой автономией: это творцы. Их немного, но именно их привилегированное положение делает их показательными: какими практическими возможностями располагает пожилой человек, если ему предоставлены наибольшие шансы? Каковы в различных сферах — интеллектуальной и художественной — соотношения между возрастом и плодовитостью и как их следует понимать?

Случаи, когда ученый делает открытия в старости, чрезвычайно редки. Эйлер провел важные математические исследования в возрасте 71–72. Галилей в 72 года завершил «Диалоги о двух системах мира» — свое лучшее сочинение, — а в 74 написал «Беседы и математические доказательства двух новых наук». Бюффон между 67 и 81 создал последние семь томов своей «Естественной истории», содержащих лучшее из его наследия. Франклин между 78 и 80 годами изобрел бифокальные очки и провел исследования по свинцовому отравлению. Лаплас завершил «Небесную механику» в 79 лет. Гершель и после 80 продолжал направлять важные сообщения в Королевское общество. Михельсон был семидесятисемилетним, когда опубликовал отчет об опыте по измерению скорости света, проведенном им вместе с Морли. Гаусс и Павлов в преклонном возрасте продолжали и развивали начатые в юности работы. Но всё это — исключения. Леман[210] в своей книге «Возраст и достижения», где он пытается установить корреляцию между возрастом и продуктивностью, на основе «Краткой истории химии» профессора Хилдича показывает, что в химии самые значительные открытия приходятся на возраст 25–30 лет, наибольшее их число — на 30–35; из 993 зафиксированных работ только три принадлежат людям старше 70 лет. В физике наилучший возраст — 30–34 года, в астрономии — 40–44. Леман отмечает, что Эдисон был плодовит на протяжении всей жизни, но особенно — в 35. Шеврель, проживший 103 года и трудившийся до глубокой старости, известен прежде всего благодаря открытиям в области животного жира, сделанным им в возрасте 37 лет.

Особенно редко поздние открытия