Старость - Симона де Бовуар

Чаще всего философская мысль с возрастом обогащается. Первоначальная, оригинальная интуиция приходит к философу в юности или зрелости — случай Канта, у которого она проявилась лишь после 50 лет, исключителен. Но на то, чтобы научиться эту интуицию применять, требуется время, ведь философ стремится постичь отношения между человеком как субъектом и миром в его целостности — ни больше ни меньше. Это неисчерпаемая задача. Когда философ завершает работу над своим концептуальным сооружением, он может отойти от него на некоторое расстояние, что позволит ему подвергнуть свою мысль критике, задаться новыми вопросами, найти иные решения. Был один случай, когда развитие было остановлено самой природой философского проекта: речь идет о Гегеле, чья система замкнулась на самой себе к его шестидесятилетию. Он, уверенный в том, что дал исчерпывающее описание течению этого мира, поместил себя в конец истории. Завершенное произведение не оставляло места для последующего развития, и любое возражение могло исходить лишь извне. У всех остальных философов система оставалась открытой, и даже если их преклонный возраст не был наиболее плодотворным периодом, они всё же продолжали развивать свои идеи. Я приведу два случая: Платона и Канта.

Все согласны с тем, что «Законы», написанные Платоном в возрасте 80 лет, несмотря на отдельные прекрасные страницы — об истине времени, о памяти, — представляют собой шаг назад по сравнению с остальным его творчеством; «откат», «обеднение», «отказ». По-видимому, жизненный опыт сделал его пессимистом. «Наш род не полностью лишен достоинства», — признает он. Но тут же добавляет: «Зло смешивается с добром», величайшие блага «осквернены как будто злым роком». Его мрачность доходит до того, что он заявляет: человек — всего лишь кукла в руках богов и демонов. При подобном взгляде уже не идет разговор о том, чтобы искать для государства некий совершенный строй; остается лишь выбрать наименее дурной. Платон больше не верит в разум, в воспитание, в силу познания истины; чтобы управлять людьми, им нужно навязывать законы и убеждать подчиняться им всеми средствами. Уже в «Государстве» он допускал возможность полезной лжи, но отводил ей строго ограниченное место; в «Законах» же утилитаризм торжествует без оговорок. Это сочинение дидактическое, в нем действуют трое стариков, тогда как в прежних диалогах неизменно присутствовал хотя бы один юноша. Стиль тяжеловесен. Мысль Платона утратила живость, стала осторожной, неуклюжей, скованной. Исчез тот жаждущий порыв к истине, который вдохновлял его ранние произведения. Последняя стадия его старости — интеллектуальный упадок.

Однако именно начиная примерно с 62 лет Платон написал свои самые глубокие и личные произведения. Ему понадобилось время, чтобы освободиться от влияния Сократа и его предшественников, дабы осознать всю полноту собственных воззрений. В 62 года в его философском развитии произошел перелом. Он обернулся назад, взглянул на свое учение со стороны; он увидел, какие возражения вызывает его теория идей, и, чтобы на них ответить, заново поставил проблему в «Теэтете» и «Пармениде»; он уточнил свою позицию по отношению к мегарской школе. В «Софисте», «Политике», «Тимее», «Критоне», «Филебе» его мысль непрестанно развивается, обновляется, углубляется. Именно в «Филебе», диалоге, написанном им примерно в 74 года, он отвечает на вопрос, заданный в «Теэтете», — об ошибке и знании: «Знать — значит воссоздавать в душе соотношения, присущие бытию». В этом диалоге дано и самое широкое изложение его диалектики. Если не считать «Законов», философские труды Платона последних лет жизни — это неустанное движение вперед[213].

Кант опубликовал «Критику чистого разума» в возрасте 57 лет. Когда он написал «Критику способности суждения», ему было 66, а «Религию в пределах только разума» он создал в еще более зрелом возрасте. Эти два труда затрагивают ключевые аспекты его философии в новой, глубокой, подлинно внутренней перспективе: они обогащают и углубляют его предшествующее мышление. Он работал над своими посмертными рукописями до тех пор, пока его умственные силы не начали угасать. По словам Лашез-Рея, эти последние тексты венчают всю его философию. В первых сочинениях Канта уже содержались проблемы, которые он сумел по-настоящему разрешить лишь в конце жизни, в «Переходе от метафизических начальных оснований натурфилософии к физике». Главная из них заключалась в следующем: каков способ присутствия духа в самом себе как присутствия конституирующего? Ранее он колебался: ему мешало избыточное допущение психологического реализма; он не решался с полной строгостью применить трансцендентальный метод. Но с возрастом, далеко не утратив ясности мышления, он обрел в себе достаточно уверенности, чтобы преодолеть внутренние сопротивления и освободиться от прежних предрассудков. Он свел псевдопсихологические реальности к роли всего лишь моментов в конституировании мира и человека. В набросках книги система наконец приходит в согласие с самой собой. Сознание обретает автономию и утверждает собственную реальность. Вещь уступает место активности. Cogito утверждается как определяющая, формообразующая сила.

Разумеется, если философ и способен обогащать собственную систему вплоть до глубокой старости, он уже не в силах вырваться за ее пределы с целью создать нечто радикально новое. Кант предвосхитил Фихте, но представить себе, чтобы он сам пришел к гегелевской диалектике, невозможно. Подобно ученому, он в определенной мере отчужден в пользу своих идеологических интересов: преодолевая прежние воззрения, он старается сохранить их, а не признать их несостоятельность. И он тоже подвержен «мыслительным привычкам»: его собственный способ мышления настолько для него естественен, что представляется необходимым, а некоторые предпосылки настолько глубоко в нем укоренились, что он перестает отличать их от истины.

Как стареют писатели? Они такие разные и преследуют настолько разные цели, что на этот вопрос трудно ответить. Некоторые продолжают творить и в глубокой старости: Софокл поставил «Эдипа в Колоне» в 89 лет. Вольтер создал лучшее из своего наследия в последние 20 лет жизни. Последние тома «Замогильных записок» и «Жизни Рансе» были написаны Шатобрианом уже в старости. Гёте подарил миру свои самые прекрасные стихи в последние 25 лет жизни; к этому же периоду относятся «Поэзия и правда» и вторая часть «Фауста». Гюго, состарившись, имел полное право на то, чтобы не считать себя уступающим себе прошлому. «Полвека я выражал свои мысли в прозе и стихах и всё же чувствую, что сказал лишь тысячную долю того, что живет во мне». Начиная с 64 лет он создал еще целый ряд значительных произведений. Йейтс превзошел самого себя в конце жизни.

Но всё это исключения. В целом же преклонный возраст редко благоприятствует литературному творчеству. У Корнеля, у Толстого, как и у многих других, разница между произведениями их зрелости и тем, что было написано в преклонных летах, — поразительная. По привычке, ради заработка или