Старость - Симона де Бовуар

Этот конкретный случай подтверждает то, что я говорила в целом о деятельности пожилого человека: груз прошлого замедляет его шаг — а подчас и вовсе парализует, тогда как новые поколения вырываются из практико-инертного и идут вперед.

Можно еще точнее описать, что именно сдерживает стареющего ученого. Прежде всего — его идеологические интересы; он отчужден в собственном труде, в этом «массиве инертных значений, заключенных в словесную материю»[212], в котором он утвердил свое бытие вне себя самого. Эта работа уязвима в мире, поскольку существует для других — тех, кто уже превосходит ее в свете собственных проектов. Ее автор стремится защищать ее; он борется против теорий и систем, которые могут ее обесценить. Он готов ее уточнять, дополнять — но не отказываться от нее, а в какой-то момент как раз отказ может оказаться необходимым условием прогресса. Его труд налагает на него безжизненные обязательства, которым он вынужден подчиняться, — и это способно завести его в тупик. Некоторые исследователи настолько отождествлены со своими идеологическими установками, что идут даже на искажение результатов экспериментов, если те противоречат их гипотезам. Дарвин ясно осознавал эту опасность и потому завел для себя правило: сразу записывать факты и идеи, идущие вразрез с его взглядами. «Ведь я знал по опыту: такие вещи быстрее стираются из памяти, чем те, что нам близки». Тем не менее говорят, что в старости он не выносил, чтобы при нем читали сочинения, идущие вразрез с его убеждениями; то же самое у Огюста Конта. Такое упрямство делает невозможной ревизию собственной работы в свете новых знаний — невозможным становится даже просто признать ее ошибки. Случай Леви-Брюля исключителен: в своих тетрадях, написанных в 1938–1939 годах, он отказывается ото всех своих прежних представлений о дологической ментальности, о причастности, о бессознательной неконцептуальности, которые, как он считал, наблюдаются у первобытных народов. Так или иначе, ничего нового он уже не создал.

Даже если ученый бескорыстен, он сталкивается с внутренними препятствиями. У него есть устоявшиеся интеллектуальные привычки, из-за которых он упрямо цепляется за устаревшие методы. Специализация, в свое время обеспечившая ему успех, теперь мешает следить за исследованиями в смежных областях, знание которых, возможно, необходимо для нового прорыва. Наиболее трезвомыслящие это понимают. Вскоре после присуждения Нобелевской премии профессор Кастлер сказал, что хотел бы снова сесть за парту рядом со студентами и прослушать курс по квантовой теории. И главное — некоторые идеи становятся для пожилого ученого настолько привычными, что он воспринимает их как самоочевидные и ему даже не приходит в голову поставить их под сомнение, тогда как именно от них следовало бы отказаться, чтобы сделать шаг вперед. Среди тех «эпистемологических препятствий», о которых пишет Башляр, возраст, по мнению многих, — одно из самых серьезных.

Чтобы защитить свои устаревшие воззрения, пожилой ученый нередко без колебаний готов препятствовать развитию науки — и престиж, которым он пользуется, дает ему такую возможность. «Великие ученые приносят пользу науке в первой половине своей жизни — и вредят ей во второй», — сказал Башляр. Артур Кларк проанализировал множество изобретений, которые крупные ученые объявляли невозможными — не потому, что им недоставало знаний, а потому, что им не хватало воображения и дерзости; а это, по его мнению, и есть признаки старости: ведь, как он пишет, ученый начинает стареть уже с 40 лет. 80 лет назад сама мысль о том, что электрический свет может быть применен в быту, была освистана всеми экспертами. Эдисон, которому тогда был 31 год, всё же продолжал работать над лампой накаливания — но позднее и он сам оказался в числе отстающих, когда стал противиться внедрению переменного тока. Американский астроном Ньюкомб в известном эссе якобы продемонстрировал, что полет тел тяжелее воздуха невозможен. Когда братья Райт поднялись в воздух, он заявил, что их аппарат никогда не сможет поднять более одного человека и из-за того не будет иметь никакой практической ценности. Другой астроном, Биккеринг, разделял эту точку зрения. Принципы аэродинамики уже были известны, но эти ученые отказались извлечь из них следствия. В 1926-м профессор Бикерлоу, имея неопровержимые доказательства, утверждал, что запуск снаряда на Луну невозможен; он не рассматривал никаких источников энергии, кроме нитроглицерина, и в своих расчетах исходил из того, что топливо должно составлять единое целое с самим снарядом. Канадский астроном Кэмпбелл в 1938-м подсчитал: для того, чтобы преодолеть земное тяготение, потребуется миллион тонн горючего, дабы поднять груз в полтора-два фунта; он пришел к тем же выводам, что и Бикерлоу. Его расчеты основывались на том, что ракета должна достичь чудовищной скорости, а ускорение при этом будет столь мало, что всё топливо израсходуется уже на малой высоте. Резерфорд умер в 1937 году, ему было 66; он утверждал, что извлечь энергию, заключенную в материи, не удастся никогда. Спустя пять лет первая цепная ядерная реакция была запущена в Чикаго. Когда Понтекорво заявил, что благодаря чрезвычайно проникающим частицам — нейтрино — можно заглянуть внутрь звезд, профессиональные астрофизики только смеялись ему в лицо. Вскоре эксперименты подтвердили его правоту. «Тот, кто знает в какой-то области больше всех, вовсе не обязательно способен с наибольшей точностью предвидеть ее будущее», — подытоживает Кларк. И, выражаясь даже жестче, чем Башляр, он выносит приговор пожилым ученым: «Ученые старше 50 годятся только на то, чтобы проводить конференции. Их надо любой ценой держать подальше от лабораторий».

Изложение Кларка не слишком удовлетворительно. Он нападает на людей самого разного масштаба, не пытаясь разобраться в мотивах их сопротивления. Он ограничивается тем, что считает предвзятость неизбежной: «Совершенно открытый ум был бы умом пустым». И всё же он указывает на важный факт: знание может не только способствовать предвидению, но и мешать ему. Так, например, Огюст Конт в 35 лет утверждал, что человечество никогда не узнает, из чего состоит Солнце. Упомяну также заявление, сделанное Лионской медицинской академией в 1835 году по поводу железнодорожных путешествий: она предрекала, что человеческий организм не выдержит их головокружительной скорости. «Дрожание вагонов вызовет нервные заболевания, <…> быстрая смена картин приведет к воспалению сетчатки. Пыль и дым станут причиной бронхитов и плевритов. А тревога, вызванная постоянной угрозой опасности, будет держать путешественников в состоянии непрерывного напряжения и станет предвестием мозговых расстройств. Для беременной женщины любая поездка по железной дороге неизбежно окончится выкидышем — со всеми вытекающими последствиями».

Даже великим умам, когда они преодолевают определенный рубеж, становится трудно идти в ногу со временем. Так, комментируя