Старость - Симона де Бовуар

в 1934 году, в возрасте 55 лет, самоубийство друга, физика Эренфеста, Эйнштейн объяснил это внутренним конфликтом, с которым сталкивается всякий глубоко честный ученый, перешагнувший свое пятидесятилетие. Эренфест ясно понимал задачи, которые уже не был в состоянии решать конструктивно. «В последние годы, — говорит Эйнштейн, — эта ситуация обострилась из-за бурного и стремительного развития, которое претерпела теоретическая физика. Усваивать и преподавать то, что ты не можешь всем сердцем принять, — всегда тяжелое предприятие. К этому добавляется нарастающая трудность изучения новых идей — трудность, неизбежная для всякого, кому уже за 50».

Сам Эйнштейн столкнулся с этой трудностью — и его случай заслуживает особого внимания. Он не был связан какими-либо идеологическими интересами, не стремился во что бы то ни стало быть правым и мало заботился о собственной репутации. Его любовь к истине была совершенно бескорыстна. Но у него была настолько укоренившаяся внутренняя картина науки, что он не мог и представить себе отказа от нее — ни при каких обстоятельствах: наука, как он полагал, должна давать гармоничный и рациональный образ мира. Парадокс его научной биографии в том, что именно его теория относительности в значительной степени проложила путь квантовой теории — и всё-таки уже с 45 лет он начал смотреть на нее с недоверием. Его бывший соавтор, польский физик Инфельд, писал: «Есть некая ирония в том, что Эйнштейн стал символом великой научной революции — а затем отвернулся от нее, от той самой революции, которую помог начать. С годами он всё дальше отходил от молодого поколения ученых, большинство из которых продолжало развивать квантовую теорию».

Антонина Валлантен, которой Эйнштейн не раз доверял свои «математические терзания», уточняет, что речь шла не о «разрыве между новым поколением, осознающим смелость своей мысли, и стариком, застрявшим в прошлом, подобно глыбе, перекрывающей дорогу, что продолжается дальше. Его драма — скорее в том, что он, несмотря на возраст, с упорством продолжал двигаться по всё более пустынному пути, в то время как почти все его друзья и все молодые люди вокруг уверяли его, что этот путь никуда не ведет и что он забрел в тупик».

Он вовсе не был уверен в своей правоте. В марте 1949 года в возрасте 70 лет он писал Соловину: «Вы, вероятно, думаете, что я с безмятежным удовлетворением взираю на дело всей моей жизни. Но если приглядеться, всё обстоит совсем иначе. Нет ни одного понятия, в прочности которого я был бы по-настоящему уверен, и я вовсе не убежден, что вообще иду по верному пути. Современники видят во мне одновременно еретика и реакционера, который, так сказать, пережил самого себя. Это, конечно, дело вкуса и ограниченности взгляда, но чувство собственной недостаточности исходит изнутри».

Так или иначе, он не мог изменить своей позиции. В его глазах теория имела ценность лишь в том случае, если обладала «внутренним совершенством»; множество «внешних подтверждений» не было для него достаточным основанием. Разрабатываемая им в течение 30 лет единая теория поля должна была соответствовать этим требованиям. Теория элементарных частиц, напротив, им не удовлетворяла. Он сразу понял суть квантовой теории Нильса Бора — до такой степени, что однажды заявил: «Я, вероятно, мог бы сам прийти к чему-то подобному». Но тут же прибавил: «Если всё это — правда, то физике конец». Он не мог согласиться с тем, что физика может предстать в образе, лишенном гармонии. Позже постулаты Бора перестали казаться парадоксальными: их включили в новую общую теорию, которая примирила корпускулярную и волновую модели посредством понятия волны вероятности. Эйнштейн отвергал эту идею — хотя вся эта конструкция была выстроена на основе его собственной системы. Он был не из тех, кто довольствуется устаревшими истинами; но — исходя из критериев, от которых он не думал отказаться, — он не считал новые идеи убедительными.

У него так и не вышло проверить свою единую теорию поля: она оказалась слишком трудной для математического выражения. Кроме того, его внутреннее сопротивление не позволило ему принять участие в развитии квантовой физики. Лишенный всякого эгоцентризма, он не воспринимал свое поражение, свою изоляцию как личную драму. Но объективно почти все сходятся на том, что 30 последних лет своей жизни он посвятил бесплодным поискам. Его биограф Кузнецов отмечает, что некоторые идеи, высказанные Эйнштейном в 1940-х годах, сегодня нашли зрелое выражение в рамках релятивистской квантовой физики. Из этого он делает вывод, что критика Эйнштейна «обозначала границы квантовой механики, за которыми уже маячили более радикальные теории». Поскольку наука развивается, отрицая саму себя, чтобы превзойти себя, отстающие нередко задним числом становятся предвестниками нового. Тем не менее факт остается фактом: под конец своей жизни Эйнштейн скорее мешал движению науки, чем содействовал ему.

Философская позиция радикально отличается от научной. В то время как ученый описывает вселенную как внешнюю по отношению к себе реальность, философ исходит из того, что науку создает сам человек; он стремится осмыслить соотношение между миром и человеком, поставленным в положение субъекта. Он одновременно и за науку, и против нее: он принимает ее постольку, поскольку она человеческое творение, но отказывается видеть в ней отражение некой реальности, которая существует сама по себе. Ученый не задается вопросом о том, кто создает науку и ради кого она существует, вопросом о человеке. Философ же — это тот, для кого человек поставлен под вопрос в самом своем бытии; тот, кто размышляет о человеческом существовании в его полноте. Но он сам человек, целостный человек; то, что он говорит, он говорит от своего имени, во всеобщем измерении. Когда Декарт заявляет: «Я мыслю…» — в нем мыслит Человек как таковой. Поэтому он не нуждается ни в чьем посредничестве и не должен ни перед кем отчитываться. Наука одна; философий множество. И конечно, никакая философия не рождается из ничего; философ испытывает влияние других, сталкивается с проблемами, поставленными еще до него. Однако всякую философскую систему можно критиковать только изнутри, не ссылаясь на внешние данные. Можно выявить ее противоречия, пробелы, недостатки, но нельзя противопоставить ей факты, установленные кем-то другим. Ибо у истоков философствования всегда стоит то, что Анри Бергсон называл «философской интуицией», то, что можно также определить как онтологический опыт, на основе которого выстраивается мировоззрение.

Такой опыт обладает внутренней, неоспоримой очевидностью. Столкнувшись с новыми философиями, философ может принять некоторые из их положений, они могут побудить его рассматривать новые проблемы, — но он не сдвинется со своей исходной точки. Если он что-то добавляет, убирает, исправляет — то всегда в рамках той перспективы, которая является его собственной и из которой