Старость - Симона де Бовуар

исключает возможности обновления: оставаясь верным себе, писатель может в то же время двигаться вперед. Бывает и так, что он предпочитает свободу своим собственным интересам. Со мной это случалось. Моя публика прежде всего ждала от меня оптимизма, особенно в отношении женской судьбы, но финал «Силы обстоятельств» и мои последние рассказы развеяли эти ожидания, в чем меня ожесточенно упрекали. Но я отказываюсь отчуждаться в застывшем образе самой себя.

Так или иначе, все мы это знаем: будь то Флобер, Достоевский, Пруст или Кафка — писатель всегда пишет свои книги. Они неизбежно несут на себе его отпечаток, ведь литература выражает писателя в его уникальности, индивидуальности. Во всех его произведениях — всегда он сам, целиком, таким, каким его сделала жизнь. Вещи меняются, мы тоже меняемся, но не теряем своей тождественности. Наши корни, наше прошлое, наша укорененность в мире остаются неизменными: именно через них определяются цели, которые ждут нас в будущем, — дела, которые предстоит сделать, слова, которые предстоит сказать. Невозможно отвлеченно придумать себе свои проекты: они должны быть вписаны в наше прошлое в виде внутренней необходимости. Об этом рассуждает Камю в предисловии к книге «Изнанка и лицо»: «Каждый художник хранит в глубине себя уникальный источник, который всю жизнь питает то, чем он является сам, и то, что он говорит. Когда пересыхает источник, мы видим, как мало-помалу черствеет и рассыпается творчество. Незримый поток не орошает больше эти бесплодные земли искусства. Как волосы становятся редкими и сухими, так артист, покрытый жнивьем, вынужден молчать или болтать в гостиных, что, в сущности, одно и то же»{97}.

Безусловно, произведение не развивается ни механически, ни органически, словно из зародыша, который уже содержал бы его в себе потенциально; обогащаясь, отклоняясь, откатываясь назад, оно следует за движением самой жизни. Но в каком-то смысле оно запрограммировано нашим детством: именно тогда человек становится тем, кем он останется в своей сущности навсегда, именно тогда он проецирует себя в дела, которые ему предстоит совершить. Дизраэли еще ребенком выбрал своей целью стать однажды министром; Сартр в детстве решил стать писателем. Их жизнь была направлена этим замыслом — и в нем осуществилась. Люди, начавшие писать поздно, всё равно тесно зависят от первых лет своей жизни — это ясно видно по произведениям Руссо: в них живет тот ребенок, который сформировал этого человека. В зависимости от масштаба изначального замысла деятельность писателя либо вскоре исчерпывает себя, либо, наоборот, смерть — даже наступившая поздно — застает ее незаконченной: Рембо полагал, что к 20 годам ему уже было нечего сказать, а Вольтер и в 80 не выпускал пера из рук. В любом случае всякое произведение отмечено печатью конечности. Старик осознает это — и зачастую, как в случае Жида, это осознание лишает его желания продолжать писать в отведенное ему время.

Молчание некоторых стареющих писателей имеет и другую причину. Их призвание — как показал Сартр на примерах Жене и Флобера — рождается из противоречий их положения; жизнь кажется им невозможной, они бьются в тупике. Писать — единственный выход: они выбирают воображаемое, чтобы в нем утвердить примирение противоположностей, которые их разрывают. В старости это примирение оказывается достигнутым. К тому же, так или иначе, жизнь прожита, а значит, она доказала свою возможность.

Литературный жанр, который менее всего подходит пожилому человеку, — это роман. Конечно, и здесь есть исключения. Дефо написал все свои романы в зрелом возрасте; Генри Джеймс — некоторые из лучших своих произведений — после 60. Сервантесу было 68, когда он написал вторую часть «Дон Кихота». В старости Гюго создал два романа. В наши дни удивительный Джон Каупер Поуис написал все свои великие романы, перешагнув рубеж в 60 лет. Альбер Коэн только что опубликовал свой лучший роман — «Любовь властелина» — в возрасте 73 лет. Но в целом пожилые писатели чаще обращаются к поэзии или эссе, нежели к роману. Томас Харди, плодовитый романист до 60 лет, после писал только стихи. Постарев, Колетт писала лишь воспоминания. Мартен дю Гар так и не смог воплотить в роман замысел, возникший у него после «Семьи Тибо», несмотря на то что он вел к нему подготовительные записи на протяжении многих лет. Почему?

Мориак предложил свой ответ. Он пишет в «Воспоминаниях»: «Но по мере того как время уходит, как наше земное будущее сжимается, когда всё уже сыграно, когда дело завершено и рукопись сдана, когда человеческое приключение близится к концу, — тогда персонажи романа больше не находят в нас пространства, где могли бы двигаться: они зажаты между застывшим, недоступным для нового блоком нашего прошлого, в который уже ничего не проникает, и смертью, более или менее близкой, но уже присутствующей». И еще: «С окончанием молодости, на подступах к последнему повороту, наш собственный шум уже не заглушает ежедневного плескания политики, ибо всё внутри нас становится тишиной и одиночеством. Тогда мы заявляем, что чтение романов нам наскучило и что самым прекрасным вымышленным историям следует предпочесть немыслимую историю». А также, в 1962 году: «Истина в том, что, когда мы доходим до последней главы нашей собственной истории, всё вымышленное кажется нам незначительным». «Только существа из плоти и крови продолжают существовать в нас — на этой неопределенной грани, которую называют старостью, между законченным и ничто».

Я считаю, что, в сущности говоря, если наш устремленный в будущее порыв уже сломлен, то воссоздать его в воображаемом герое затруднительно: ни в нем, ни в нас самих человеческое приключение уже не вызывает подлинного увлечения. Что же до отношения романиста к прошлому, я смотрю на него иначе. Произведение, которое я пишу, зависит и от отдаленного источника в прошлом, и от текущего момента. Роман, как никакой другой жанр, требует, чтобы действительное было разрушено ради нереального: и этот вымышленный мир будет жить и дышать только в том случае, если он укоренен в очень давних фантазмах. События, современность могут послужить для романиста точкой опоры, отправным пунктом: он должен превзойти их, что возможно, лишь если он отправляется к собственным основаниям. Однако тогда он снова наталкивается на прежние темы и обсессии, рискует впасть в повторение. Напротив, воспоминания, автобиография, эссе воссоздают или пересматривают пережитое, разнообразие этого опыта обогащает писателя. В этом случае он всё еще говорит от своего лица: но, обращаясь к новым материям, он меньше рискует повторяться, чем тогда, когда под иным предлогом вновь выражает свое изначальное и неизменное отношение к миру[214].

Удача старого писателя в том, что с самого начала он вынашивал замыслы столь глубоко продуманные,