Старость - Симона де Бовуар

Поразительный пример подобного разочарования — Анатоль Франс. Будучи социалистом в духе Жореса, то есть гуманистом и оптимистом, он верил, что вскоре — и без насилия — родится новый, более справедливый мир. В 1913-м — ему было тогда 69 — он писал: «Все народы земли идут к миру». Он утверждал, что «пролетарии всех стран скоро соединятся». Он был убежден: повсюду рабочие — пацифисты, они встанут против войны. Он к тому же полагал, что капитализм вовсе не ведет неизбежно к военным конфликтам. Вернувшись из поездки по Германии, он уверял: «Несомненно, Германия не хочет войны». В речи, произнесенной в апреле 1914 года, он предсказал «близкое единение примиренной Европы». Он верил в человеческий разум: убивать, разрушать — вредно для всех; человечество, считал он, должно обладать достаточным здравым смыслом, чтобы понимать, что ему во благо. В августе 1914 года его как громом поразила новость о войне. Он был потрясен до такой степени, что в октябре подумывал о самоубийстве. Он написал одному из друзей: «Не в силах больше выносить эту жизнь и находясь в состоянии полного оцепенения, которое приковало меня к месту, я умоляю тебя раздобыть мне яд». Поддавшись общему настроению, он опубликовал несколько статей — о чем впоследствии сожалел, — где обличал германский милитаризм; затем до самого перемирия хранил молчание. Его переписка ясно показывает, что он расстался со своими идеалистическими и реформистскими иллюзиями. В возможность того, что массы способны остановить войну, он больше не верил. Он часто впадал в отчаяние. В декабре 1915 года утверждал: «Жизнь для меня невыносима, и я жажду лишь небытия». Июнь 1916-го: «Разум покидает меня. Больше всего меня убивает не злоба, а глупость людей». В декабре того же года: «Человеческая глупость — бесконечна». Он негодовал, что войну не прекращают. Одно из своих гневных и ироничных писем он завершил словами: «Мы не торопимся. Война обходится Франции всего лишь в 10 000 человек в день!» В ноябре 1917 года он писал: «Нет границ моей печали и тревоге». Он встал на сторону тех, кого преследовал Клемансо: сдержанно защищал Кайо, открыто — Раппопорта. «Я прожил на год, а то и на 70 лет больше, чем следовало, — написал он еще. — Я больше не жду и не желаю ничего. Мне осталось только одно желание — вечное ничто».

Он был глубоко потрясен русской революцией: «Первым решающим шагом к лучшему будущему стало бы применение доктрин Карла Маркса. Позиция пацифизма устарела», — написал он. Война убедила его в том, что насилие неизбежно, но он никак не мог с этим примириться: «Боюсь, что окончание этой войны не закроет эпоху насилия. Чтобы обеспечить всеобщее разоружение, нужен бунт народов… эта ужасная война вынашивает в себе еще три-четыре столь же ужасные. Вот она — страшная правда». Эта мысль не давала ему покоя. 3 октября 1918 года он упоминал: «Мое сердце, вопреки расхожему мнению о стариках, стало только мягче, и жизнь превратилась для меня в непрерывную муку».

После подписания перемирия в нем вновь просыпается надежда: «Война породит всеобщую революцию», — и он открыто выражает восхищение Советами. В 1919-м забастовки и рабочие выступления укрепляют в нем веру в скорое наступление социализма. Он снова публично включается в борьбу, обращаясь к избирателям: «Борьба классов завершится только с исчезновением самих классов… Всё ведет нас к социализму». Он не вступает ни в социалистическую, ни в коммунистическую партию, но у него есть друзья и там и там. В 1922 году он публикует в L’Humanité статью «Привет Советам», «первому опыту власти, которая управляет народом ради народа». Вместе с Барбюсом он входит в группу «Кларте». Однако в личной переписке и беседах он выражает глубокий пессимизм. Он сомневается в своем посмертном признании. В «Жизни в цвету» в 1921-м его видение будущего полно отчаяния: «Мы не оставим потомства — не больше, чем последние писатели латинской античности». Он считает, что Европа и ее цивилизация обречены: «Силам зла принадлежит мир», «Европа тонет в варварстве». Социализм, в который он всё еще хотел верить, уже совсем не тот, о котором он мечтал. По призыву Горького он осудил московский процесс над эсерами. Он не мог отказаться от тех гуманистических ценностей, которыми жил: терпимость, свобода буржуазного типа. Его образ мышления, как и стиль, устарели. Он пытался идти в ногу с историей, но оставался человеком другой эпохи. Его тексты не имели больше никакой силы. В 1923 году L’Humanité жестко обрушилась на него: его упрекали в дилетантизме, анархизме, скептицизме. Его исключили и из «Кларте». На самом деле, несмотря на все его попытки приспособиться к новому времени, Первая мировая война окончательно уничтожила в нем надежду на разумный и счастливый мир.

Еще более радикальным оказалось поражение Уэллса в 1940-м. В 70 лет он оставался поразительно молодым и поначалу прекрасно вписывался в дух своей эпохи. Он отправился в США, где встретился с Рузвельтом: он мечтал о сближении Востока и Запада. Но вскоре он осознал свое поражение: «Я потерпел неудачу в деле, которое было куда более грандиозным, чем мои силы». Когда началась Вторая мировая война, он был так потрясен, что тяжело заболел. О мире 1942 года он сказал: «Это зрелище окончательно меня сломило». Он признавался, что «дошел до конца», и заявил: «У автора больше нет ничего, что он бы мог сказать, — и больше уже никогда не будет». До самой смерти в 1946-м он жил в ужасе и без надежды. Его вера в человечество умерла. Вся его работа, вся его прежняя борьба, сам смысл его жизни покоились на доверии к человечеству: лишившись его, он не находил больше нигде опоры; ему оставалось только отпустить всё, пожелать небытия — и умереть.

Такое отчаяние может привести к самоубийству. Вирджиния Вулф, жившая в стороне от политики в привилегированных кругах, была потрясена объявлением войны и бомбардировками Лондона: в 58 лет она не смогла пережить крушение своего мира и покончила с собой[216]. Если пожилой человек к тому же ощущает угрозу со стороны исторической обстановки, он может решить, что для него всё кончено, борьба бесполезна и лучшее, что он может сделать, — положить этому конец. Во Франции во время оккупации особенно много пожилых евреев покончили с собой.

Если пожилой человек сам способствовал событиям, которые теперь вызывают у него глубокое сожаление, он переживает их тяжелее, чем молодой: тот еще попытается противостоять им, тогда как у первого уже нет столько времени, чтобы надеяться переломить ход вещей: таков был