Старость - Симона де Бовуар

В этот момент своей истории Клемансо наглядно воплощает то, о чем я говорила ранее: пожилой человек, упрямо держащийся своих прежних позиций, оказывается отрезанным от настоящего. «Социализм» Клемансо устарел настолько, что обернулся реакционной политикой.

Он заявил, что весьма рад вернуть себе свободу, и отправился в Южную Америку читать лекции о демократии: «Я — солдат демократии», — заявлял он. Вернувшись во Францию, он основал в 1913-м газету L’Homme libre, где почти ежедневно публиковал свои статьи. Он предчувствовал войну и, хотя надеялся, что ее удастся избежать, решительно выступал против пацифизма. Он вел кампанию за принятие закона, увеличивающего срок военной службы до трех лет. С началом войны он так резко критиковал то, как она велась, что его газета была запрещена. Она вновь появилась под названием L’Homme enchaîné. Рене Вивиани предложил ему в 1914-м пост в правительстве, но Клемансо отказался. Он был убежден, что только он в силах спасти Францию, и хотел либо председательства в совете министров, либо вообще ничего. С января 1915 года он играл важную роль как председатель сенатской комиссии по делам армии и иностранным делам. Несмотря на свои 75 лет, он часто ездил на фронт и посещал окопы; однажды он переночевал в форте Дуомон. Он резко критиковал плачевное состояние санитарной службы. В своей газете он столь же энергично боролся против «пораженчества» и упрашивал Соединенные Штаты прийти на помощь Франции. После мятежей 15 мая 1917 года он выступил с яростной речью против министра внутренних дел Мальви.

Его патриотизм, его энергия принесли ему в стране колоссальную популярность. Однако в политических кругах он вызывал ненависть с самых разных сторон. Пуанкаре его терпеть не мог. Он упрекал этого семидесятисемилетнего человека в «чрезмерной гордости, непостоянстве, легкомыслии». Тем не менее он решился его пригласить. Клемансо был немного глуховат, но полностью сохранил ясность ума и жизненные силы. Он оставался у власти 26 месяцев, работая с шести утра до десяти вечера. Он собрал вокруг себя совершенно новую команду. Ситуация была критической. Чтобы ее спасти, он призвал новые классы, добился принятия военных кредитов, беспощадно боролся с пораженчеством. Он подвергался ожесточенным нападкам со стороны социалистов. Ему удалось добиться от союзников объединенного командования, он поддержал Фоша, который в результате стал главнокомандующим всех армий. Когда немцы начали отступать, Клемансо триумфально встречали в освобожденных регионах. «Это было не просто ликование, а настоящая безумная радость, — записал Мордак. — Мне стоило огромных усилий не позволить толпе его задушить». Клемансо, который во время своего министерства подвергался жесткой критике, радостно отыгрался. «Надо иметь по-настоящему крепкое сердце, чтобы выдержать такие эмоции, — отмечал он. — Они вознаграждают за многое». Пуанкаре, Петен, некоторые другие политики и военные хотели, чтобы наступление продолжалось до самого Берлина. Клемансо поддержал Фоша, когда тот решил подписать перемирие: «Никто не имеет права продолжать кровопролитие еще дольше», — заявил Фош. Но это была не единственная причина его позиции. Главные военные цели были достигнуты, общественное мнение требовало мира; было бы опасно «играть с моральным состоянием армии и всей страны»[217]. К тому же, если бы война продолжилась, роль американских войск стала бы еще более значительной, и условия мира зависели бы еще больше от Соединенных Штатов. Наконец, Фош, как и другие союзные руководители, опасался, что продолжение боевых действий может способствовать распространению большевизма в Германии.

Когда Клемансо объявил о подписании перемирия, его приветствовали стоя в обеих палатах парламента. Толпа, собравшаяся перед зданием военного министерства, требовала, чтобы он вышел на балкон, и устроила ему бурную овацию; он прослезился от волнения. Однако уже к вечеру его радость угасла. Дети повели его в Гранд-отель, чтобы он мог увидеть ликующую толпу на площади Оперы. Он смотрел молча. «Скажи, что ты счастлив», — попросила дочь. «Я не могу тебе этого сказать, потому что я несчастен. Всё это не послужит ничему», — ответил он. Его называли Отцом Победы, ему ставили памятники — но он боялся будущего. «Теперь придется выигрывать мир, а это, возможно, окажется труднее», — сказал он. И добавил: «Если бы мне была дорога моя слава, я должен был бы умереть сейчас». Он был очень утомлен; у него был разрушен желудок, руки изъедены экземой; он плохо спал.

Он совершил поездку в Лондон, где его встречали с ликованием. В Страсбурге его приветствовали с таким энтузиазмом, что он не смог сдержать слез. После краткого отдыха в Вандее — своей родной провинции — он открыл мирную конференцию и вновь принялся за работу с прежним упорством. 9 февраля 1919 года двадцатитрехлетний анархист по имени Коттен выстрелил в него десять раз из револьвера[218]. Одна из пуль попала в цель, но рана оказалась несерьезной.

Переговоры с Вильсоном оказались непростыми. Клемансо отстаивал французские интересы: он на самом деле добился того, чтобы Германия выплатила Франции репарации, а также согласия на пятнадцатилетнюю оккупацию левобережья Рейна французскими войсками и ряда других уступок. Однако Фош упрекал его в излишней сговорчивости, а правые уже начинали называть его «Потерявшим Победу». Внутри страны вспыхнули забастовки; повсюду возникали новые претензии. Он отдал приказ о беспощадных репрессиях; полиция с особой жестокостью разогнала демонстрацию вдов войны. 1 мая рабочие устроили шествие, которое жандармы атаковали с обнаженными саблями: были убитые и раненые. С необычайной жестокостью полиция разогнала даже колонну тяжелораненых инвалидов. Клемансо провел закон об установлении восьмичасового рабочего дня, но утерянной среди рабочих популярности было уже не вернуть. 28 июня был подписан Версальский договор. Когда Клемансо вышел с Вильсоном, восторженная толпа чуть не разорвала их в объятиях. Но сам он был недоволен этим миром: по его мнению, Франция не получила тех гарантий, которые ей были необходимы. Множество французских политиков подвергли договор жесткой критике. Камбон называл его «пороховым складом».

Против него выступали все левые, упрекавшие его в «узком, мстительном патриотизме». Интеллектуалов раздражал его национализм. Французы из среднего класса обвиняли его в том, что он плохо отстоял интересы Франции. Он утратил значительную часть своего былого престижа. Клемансо хотел уйти в отставку. Тем не менее он произнес еще несколько речей. Некоторые депутаты добивались реформы конституции — он решительно выступил против. Он призывал к национальному единству и с фанатизмом нападал на большевизм, чем вызвал ярость ультралевых кругов и за пять дней до выборов спровоцировал всеобщую забастовку типографов в парижской прессе.

На выборах победил национальный блок, то есть правые: это была так называемая синяя волна, большинство которой составляли убежденные противники левых партий. Клемансо принял этот исход с неудовольствием. «Клемансо провалил свой выход, — заметил Пьер Микель[219]. — Синяя волна началась на поражении левых клемансистов».