Старость - Симона де Бовуар

премьер-министром. Но он уже не мог работать, как прежде: максимум — пять или шесть часов в день, и бóльшую часть обязанностей приходилось перекладывать на министров. Он постоянно чувствовал усталость, знал, что у него повышенное давление, часто засыпал, и его страшила перспектива умственного распада. Он признался с тоской: «Я уже не тот, что прежде. Каждое выступление становится для меня мукой. Жак, скажите мне правду: неужели я постепенно теряю рассудок?» Тем не менее, вопреки советам врача, несмотря на недомогания и приступы, он не хотел отказываться от власти. Королева вручила ему орден Подвязки. Но 25 июня 1953 года, после официального ужина, он рухнул: как и в 1949-м, причиной стал спазм сосудов. У него опустился угол рта, речь стала невнятной, он чувствовал себя «куклой из ветоши». Он восстановился и в октябре выступил на съезде консервативной партии с пятидесятидвухминутной речью, встреченной бурными аплодисментами. Но 5 апреля 1954 года его выступление в палате, посвященное проблеме водородной бомбы, оказалось провалом: он свел вопрос к партийной полемике. Посыпались крики: «В отставку!», «На покой!» На следующий день он с горечью сказал: «Когда стареешь, чересчур живешь прошлым». Но он не сдавался. Несмотря на приливы и спады, он осознавал свое состояние: «Увы, я стал таким глупым! Вы не можете мне помочь?» — восклицал он. Он удивлялся: «Странная штука старость, Жак». На вопрос, какие признаки старения его особенно поражают, он ответил: «Все». Он упорно держался за власть, но становился всё менее дееспособным. Чтобы уснуть, он принимал успокоительное. Его часто одолевали слезы. Его восьмидесятилетие стало торжественным апофеозом. Вечером, глядя на свой портрет, подаренный ему в этот день, он сказал Идену: «Это образ человека, который ушел в отставку. Признай: он на меня не похож». Однако молодые консерваторы хотели, чтобы он ушел. Были ошеломительные промахи[222]. Его ум окончательно притупился. На заседаниях кабинета он часто спал. В 1955-м он наконец решился на отставку. Он продолжал есть и пить с прежним аппетитом, но курил меньше. У него часто был затуманенный взгляд, затяжные молчания, оцепенение. «Неужели я схожу с ума?» — спрашивал он. В 1956-м случился апоплексический удар. Он стал совершенно глухим, вялым, молчаливым. Часто бывал на Лазурном Берегу, немного читал и писал. В 1959 году его вновь избрали депутатом, и он приехал в Париж, где де Голль вручил ему орден Освобождения. Он казался очень старым и уставшим. Затем он совсем угас. Последние пять лет своей жизни он едва волочил ноги, был дряхлым и потерял голову.

Ганди никогда не был предан своим телом. Его физическая энергия была еще более поразительной, чем у Клемансо. Он довел до конца дело, которому посвятил всю свою жизнь, — освобождение Индии от британского владычества. Но эта победа жестоко обернулась против него.

Решив изгнать англичан из Индии, Ганди в 1919 году инициировал кампанию сатьяграха, то есть ненасильственного сопротивления против жестких законов Роулетта, которые британцы намеревались ввести. Он призвал к отказу от сотрудничества с колониальной администрацией. В 1920-м он был избран председателем Всеиндийского конгресса и начал активную агитационную деятельность, распространяя идею гражданского неповиновения. Он проповедовал возрождение традиционного ремесленного производства, чтобы бойкотировать английские товары. Ему удалось фактически парализовать экономическую жизнь страны. Одновременно он стремился к внутреннему преобразованию индийского общества. Он боролся с предрассудками против неприкасаемых и пытался сохранить дружбу между индусами и мусульманами. Эти две общины долгое время жили в согласии, но в XX столетии в городах усилилось напряжение между их средними классами, конкурировавшими за рабочие места и влияние. В 1924-м Ганди устроил длительную голодовку, стремясь примирить общины; на протяжении трех недель он жил в доме мусульманина. Однако сам Ганди был глубоко религиозным человеком, и движение, которое он возглавлял, приобрело ярко выраженный духовный характер. «Меня порой тревожило, — писал Неру, — это всё большее проникновение религии в нашу политику, будь то со стороны индуистов или мусульман. Мне это совсем не нравилось». Он добавлял, что убедить Ганди изменить свое мнение хотя бы по отдельным вопросам было крайне трудно: «Он был настолько тверд, настолько укоренен в некоторых идеях, что всё остальное казалось ему несущественным… Если средства хороши, считал он, то и цель дурной быть не может».

В 70 лет Ганди был уверен в своей правоте, как никогда. Он отличался поразительным здоровьем: переносил тяжелые и продолжительные голодовки, не страдая от них, выдерживал изнуряющие переходы, жару, лишения — и был окружен всенародным почтением. Он мечтал прожить до 125 лет. Однако в то время как он верил в национализм, способный объединить страну, лидер мусульман Джинна добивался ее разделения — создания мусульманского государства. После Второй мировой войны, когда англичане, согласившись уйти, предложили создать временное правительство, мусульмане отказались в нем участвовать: они требовали отделения провинций, в которых мусульмане составляли большинство. Тогда началась страшная резня: в Калькутте погибли тысячи с обеих сторон, в Бихаре было убито 10 000 мусульман. Ганди, которому было 77 лет, отправился в район Ноакхали, где скрывались индуисты. Он обошел 49 деревень, проповедуя ненасилие, зачастую ночуя у мусульман. Но кровопролитие продолжалось — в Пенджабе, в Дели. В день своего семидесятивосьмилетия он сказал: «В моем сердце только тревога. Я больше не хочу жить долго». И еще: «Я не согласен с тем, что делают мои самые близкие друзья». И снова: «В Индии, какой она стала, нет для меня места… Я не хочу жить, если Индия будет захлестнута волной насилия». Он получал лишь письма с проклятиями — от индуистов за осуждение их жестокости, от мусульман — за его сопротивление разделу. Уверенные, что только раздел спасет страну от гражданской войны, члены конгресса в итоге проголосовали за него 14 июня 1947 года. Для Ганди это было «отчаянием». Разделение он считал «духовной трагедией». В день, которого он ждал всю жизнь, 15 августа 1947 года, когда была провозглашена независимость, он отказался участвовать в торжествах. Индийцы, по его мнению, предали принцип ненасилия, который значил для него больше, чем сама независимость. «Если Бог любит меня, он не оставит меня на земле надолго», — говорил он. Он посещал лагеря беженцев, выступал с публичными речами, делал всё, дабы примирить две общины, — но тщетно. В Пакистане убивали индуистов, в Индии — мусульман, а сикхов — и там и там. Ганди спрашивал себя: «Может, во мне самом что-то не так?» Всю жизнь стремившийся к внутреннему согласию, он признавался: «Я далек от равновесия». Долгожданная независимость Индии принесла ему лишь отчаяние. И он умер насильственной смертью, убитый индуистом, считавшим его предателем.

Он стал жертвой той самой описанной Сартром противоцели, которая представляет собой неизбежный этап в историческом движении: праксис застывает в практико-инертном; в