Старость - Симона де Бовуар

Иногда с возрастом это отвращение к смерти притупляется. Морально и физически обессиленный, Свифт писал Болингброку: «Когда я был в вашем возрасте, я часто думал о смерти; но теперь, спустя десяток лет, эта мысль не покидает меня никогда и пугает гораздо меньше. Я заключаю из этого, что Провидение ослабляет наши страхи вместе с нашими силами». Этот пессимист утверждает странный оптимизм, предполагая существование некого провиденческого равновесия между состоянием тела и тревогами духа. Но следует искать и иное объяснение этому на первый взгляд парадоксальному явлению: очень часто близость смерти умаляет внушаемый ею страх. Фрейд предположил[225], что с годами «инстинкт смерти» берет верх над стремлением к жизни. Однако в массе своей психоаналитики отказались от этой идеи; Фрейд так и не объяснил, в чем состоит связь между возрастом и влечением к смерти. Откуда же тогда возникает это нарастающее с годами к ней безразличие?

На самом деле мысль о том, что смерть приближается, ошибочна. Она не ближе и не дальше: ее попросту нет. Над головами живых существ любого возраста висит обреченность, внешний рок; и нигде не установлен тот миг, когда он нас постигнет. Старик знает, что «вскоре» угаснет: но эта обреченность столь же ощутима в 70 лет, как и в 80, а слово «вскоре» остается столь же смутным в 80 лет, как и в 70. Нельзя говорить о каком-либо отношении к смерти: дело в том, что у старого человека — как и у любого другого — есть только его отношения с жизнью. То, что в таком случае оказывается под вопросом, — это его воля к выживанию. Есть одно выражение, которое точно передает свою суть: покончить с жизнью. Желать смерти или принимать ее — в позитивном смысле — значит желать покончить с жизнью или принимать это. И естественно, что по мере углубления старческой немощи жизнь представляется всё менее и менее сносной.

Дабы убедиться в этом, достаточно вспомнить те страдания и утраты, которые влечет за собой старость. Прежде всего — физическая боль. Как признал Фрейд, именно она, а вовсе не некий «инстинкт смерти», заставила его пожелать конца своему существованию[226]. Это желание появляется у всех, кого измучило их собственное тело. Кроме того, слишком долгая жизнь — это неизбежное переживание смерти тех, кого любишь. Некоторые старики — в силу эгоизма или полного погружения в собственные проекты, как, например, Толстой, — приучают себя к нечувствительности и легко мирятся с этими траурами. У других же, глубоко привязанных к близким, эти потери отнимают желание оставаться на земле. После смерти Жюльетты Друэ Виктор Гюго начал желать смерти. Верди ждал только ее, потеряв свою жену.

Когда мир меняется или раскрывается так, что жить в нем становится невыносимо, молодой человек сохраняет надежду на перемены; а вот у старика ее уже нет, и ему остается лишь надеяться на смерть — как это было у Анатоля Франса, Уэллса, Ганди. Или же невыносимым становится его собственное положение, которое он больше не в силах надеяться преодолеть. Гонкур записывает в «Дневнике» 3 апреля 1894 года: «В этом состоянии постоянных страданий, в этой череде приступов, повторяющихся каждую неделю, — и в неудаче моих последних литературных попыток, и в нестерпимых успехах людей, в которых я не нахожу ни малейшего таланта, — да и, боже мой, в определенной неуверенности относительно глубины самых близких дружеских привязанностей смерть уже не кажется мне такой черной, как еще несколько лет тому назад».

Прежде всего, даже если старика не поражает какое-либо особое несчастье, он, как правило, уже утратил свои причины жить или обнаружил, что их больше нет. Если смерть и тревожит нас, то потому, что она — неотвратимая изнанка наших замыслов, наших проектов: когда человек уже не действует, ничего не предпринимает — смерти уже нечего разрушать. Чтобы объяснить смирение некоторых стариков перед смертью, часто ссылаются на изношенность, на усталость; но если бы человеку было достаточно просто сидеть сложа руки, эта одеревенелая жизнь могла бы вполне его удовлетворить. Только вот существовать для него — значит превосходить, трансцендировать самого себя. Биологическое угасание делает невозможным это самопреодоление, лишает страстности, губит проекты — и именно таким поворотом оно делает смерть приемлемой.

Даже если пожилой человек сохранил силы, свое здоровье и общество грубо не вырвало его из привычной деятельности, его желания, проекты, как мы уже видели, угасают из-за того, что он конечен. Заложенный в нашем детстве план позволяет нам делать, познавать, любить лишь ограниченное число вещей; когда он исчерпан, когда нам нечего больше от себя ждать, смерть перестает волновать или даже становится милосердной: она освобождает нас от той скуки, которую в Античности называли satietas vitae{102}. Жид тяжело переносил то, что под конец своей жизни был обречен на повторы и зацикленность. Он знал, что ему больше нечего сказать и нечего открывать. 7 сентября 1946 года он записывает: «Думаю, я искренен, когда говорю, что смерть не слишком меня пугает». И в 80 лет в «Да будет так» он пишет: «Утеря мной физических и интеллектуальных аппетитов дошла до того, что я и сам уже без понятия, что удерживает меня в жизни, кроме привычки жить. Полностью примирен с мыслью о смерти». Восьмидесятилетний Черчилль признавался: «Мне всё равно, умру ли я. Я уже всё видел». В буквальном смысле эта фраза глупа: он не видел завтрашнего дня, будущего мира. Проще понять Казанову, жаловавшегося, что его гонят с еще не законченного спектакля. В действительности именно Черчилль оказался ближе к истине: ведь на этот новый мир он взирал бы старым взглядом; воспринял бы его через привычные призмы; понял бы в нем только то, что смог свести к уже знакомому, а всё остальное осталось бы вне поля его зрения.

По несколько иной причине мысль о смерти огорчает меня теперь меньше, чем прежде: смерть — это отсутствие в мире, и как раз с этим отсутствием я долгое время не была способна примириться. Но ведь во мне самой уже столько отсутствий! Моего прошлого больше нет, отсутствуют мои умершие или утраченные друзья, столько мест на этом свете, где более не ступит моя нога. Когда отсутствие поглотит и всё остальное, разница уже будет невелика.

Есть старики, которых пожирает страх смерти. Мне рассказали об одном человеке 91 года — богатом, деятельном, знаменитом, женатом на очень молодой женщине, — который каждый вечер, ложась спать, переживает мучительное беспокойство. Он выражает его, задаваясь вопросом: