Старость - Симона де Бовуар

записывает в своем дневнике: «Вчера — вздыхает один! Завтра — вздыхает другой! Но только в старости постигаешь яркий, абсолютный, неоспоримый, незаменимый смысл этого слова: сегодня!» Некоторые утверждают, что в старости сама по себе жизнь начинает ощущаться как счастье: «Никогда, — пишет Жуандо, — я не чувствовал себя связанным с миром такой тончайшей нитью, как сейчас, настолько, будто она может оборваться в любой момент, — и это придает высшую остроту моему наслаждению тем, что я всё еще существую». А также: «Это нечто поразительное — пережить самого себя. Уже ни к чему не привязан, но всё чувствуешь острее». Мориак[228] говорит почти то же самое: «Я не чувствую себя отрешенным ни от кого, ни от чего. Но мне теперь вполне достаточно самого факта жизни. Эта кровь, что еще приливает к моей руке, покоящейся на колене, это море, что я в себе ощущаю, приливы и отливы, которым не суждено быть вечными, — весь этот мир, готовый исчезнуть в любую минуту, требует безраздельного внимания к каждому из последних мгновений перед последним мигом: вот что такое старость». «Я бы хотел ни о чем не думать, а лишь знать, что я есть и что я здесь».

Куда в большей степени, чем юность, преклонный возраст, кажется, должен стать временем carpe diem: моментом, когда «пожинают то, что посеяно», как говорит Фонтенель. Стать «порой наслаждений, а не трудов», по выражению д’Обинье. Это неверно. Современное общество, как мы увидели, предоставляет старикам досуг лишь ценой лишения их материальных средств, необходимых, дабы этим досугом пользоваться. Те, кто избежал нужды и нищеты, вынуждены беречь тело, ставшее хрупким, быстро утомляемым, подчас немощным или мучимым болью. Непосредственные удовольствия для них перечеркнуты или доступны в самом скупом объеме: любовь, еда, алкоголь, табак, спорт, прогулки. Только привилегированные могут частично компенсировать эти утраты: например, ездить на автомобиле, вместо того чтобы ходить пешком.

Но даже у последних наслаждение настоящим моментом вряд ли подлинно. Многие пожилые писатели жалуются на сухость своих дней. «Время взяло мои руки в свои. В этих днях, потерявших цвет, больше нечего собрать», — говорит Шатобриан. По его мнению, настоящее омрачается тяжестью прошлого. «Когда увидишь Ниагарский водопад, других больше нет. Моя память постоянно противопоставляет мои путешествия моим же путешествиям, горы — горам, и моя жизнь разрушает мою жизнь. То же самое происходит и в отношении общества и людей». Стендаль, хоть и не был еще по-настоящему стар, жаловался в «Прогулках по Риму»: «Увы, всякая наука немного походит на старость, худшим признаком которой является знание жизни: оно не позволяет восхищаться и безумствовать из-за пустяков. Познакомившись с Италией, я хотел бы обрести в Неаполе воды Леты, всё позабыть и потом вновь начать путешествие — и так провести всю свою жизнь»{105}. Шопенгауэр тоже выражает подобную мысль: «Чем мы становимся старше, тем менее сознательно мы живем: вещи проносятся мимо, не оставляя впечатления…»{106} Арагон в «Гибели всерьез» говорит с тоской об «этой утраченной свежести мира». В «Неоконченном романе» читаем:

Я чувствую себя чужим среди людей,

Теряю интерес, не слышу их угроз.

Нет больше для меня лучистых нежных дней.

Весна придет опять, но без метаморфоз,

И мне не принесет сиреневый букет.

Воспоминаньем дышит запах роз{107}.

Поглощение настоящего слишком хорошо знакомым прошлым ощутил и Жуандо: «По мере того как стареешь, всё начинает походить на воспоминание — даже настоящее. Смотришь на себя как на того, кто уже ушел». Никто не выразил эту усталость от мира и печаль, ею сопровождаемую, лучше, чем Андерсен в письме, которое он написал в 69 лет: «Если я выхожу в сад, среди роз — что могут сказать они мне (или даже улитки на их стеблях), чего бы я уже не слышал? Если я смотрю на широкие листья кувшинок, я вспоминаю, что Торнбелин уже завершила свое плавание. Если я прислушиваюсь к ветру — он уже рассказывал мне о Вальдемаре До и не знает истории получше. В лесу, под старым дубом, я помню, он поведал мне свой последний сон еще давным-давно. Так что у меня больше нет никаких новых впечатлений. И от этого грустно».

Как объяснить такое молчание вещей? Шатобриан противоречит сам себе, когда, справедливо заговорив о «пустыне прошлого», утверждает, будто наши воспоминания могут заслонить собой нынешние восприятия. Ведь последние обладают несравненно большей наглядностью и силой. В каком-то смысле желание Стендаля исполняется: мы пьем воду из Леты. Я вновь и вновь вижу Рим каждый год, всякий раз с той же радостью: его живое присутствие затмевает собой все те его образы, которые я сохранила; и даже отдаленные впечатления, неясно воскресающие в настоящем, придают ему полноту и красоту. Как раз благодаря этой насыщенности настоящего Арагон и может написать в конце стихотворения, начало которого я уже процитировала:

Когда поверишь: перейден порог, —

Вновь ощущаешь прежний трепет тот,

Какая-то рука ласкает твой висок…

Из глубины твоей твой новый день встает{108}.

Наши воспоминания не могут обесценить текущий опыт; скорее, его обесценивает сознание того, сколько всего уже было позабыто: мы забудем и это. В молодости не думаешь, что будешь помнить всё и всегда, но время тогда не столь властно над нами, потому что впереди ожидает бескрайнее будущее. От мгновения перехватывало дыхание, когда казалось, будто в нем я удерживаю вечность; оно становилось незабываемым навеки. Но с тех пор как будущее для меня закрыто, мгновения перестали быть вечными — они уже не дарят абсолют: они исчезнут целиком или превратятся в пепел, который моя могила поглотит вместе со мной. Во время своих долгих прогулок Руссо наслаждался странствиями своих мечтаний; однажды он возвратился к мадам де Варен в тот момент, когда уже не любил ее, четкая цель его пути подавляла воображение, чары рассеялись: «Я был там, где был, я шел туда, куда шел, — и не дальше». Это чувство опустошенности — удел многих из нас после 60: мы слишком хорошо знаем, куда держим путь. 10 мая 1925 года Фрейд писал Лу: «Перемена, быть может, не слишком заметна: всё остается таким же интересным, как прежде, и мои черты, по сути, не претерпели серьезных изменений, но будто исчезла некая вибрация; я, хоть и не музыкант, ощущаю это так, как если бы кто-то играл с педалью или без нее». Роже Вайян рисует дона Чезаре, ведущего в 70 лет ту же жизнь, что и прежде, но «слова его звучат в мире, лишенном эха»{109}. Сходство этих двух