Старость - Симона де Бовуар

что станет с его женой после его смерти? Он прекрасно понимает, что — молодая, красивая, обеспеченная — она, вероятно, будет его оплакивать, но будущее ее устроено. Он боится не за нее, а за себя. Психиатры, однако, утверждают: старик бывает одержим страхом смерти лишь в том случае, если в прошлом уже страдал от болезненной тревоги перед нею. Клинические наблюдения показывают, что — как и все неврозы — навязчивый страх смерти уходит корнями в детство и юность[227]. Он часто сопряжен с чувством вины: если человек верующий, он с ужасом воображает, что будет низвергнут в ад.

Судя по собранным мною свидетельствам, страх смерти, как правило, не является оборотной стороной пламенной любви к жизни — напротив. «Смерть была моим головокружением, потому что я не любил жизнь», — пишет Сартр, вспоминая свое детство. Тревожные родители или супруги — не те, кто любит больше других, а те, чьи чувства подтачивает внутренняя нехватка; точно так же люди, плохо чувствующие себя в собственной шкуре, — как правило, те, кто с наибольшим упорством из раза в раз пережевывает мысль о смерти. И не стоит думать, будто те, кто, подобно Ламартину, громогласно взывает к ней, действительно ее желают: их навязчивые разговоры о смерти выдают лишь то, что она не покидает их мыслей.

Тот факт, что тревога перед смертью у стариков — явление скорее исключительное, подтверждается, на мой взгляд, и тем, как беспечно они относятся к своему здоровью. Как мы уже видели, они охотно пользуются тем, что старость и болезнь нередко воспринимаются как одно и то же: но ведь не стали бы они поддерживать эти экивоки, если бы страх смерти постоянно держал их в напряжении.

Исследователи опросили постояльцев одного из домов престарелых CNRO: думают ли они о смерти? и как именно? Вот их ответы: «всё равно ведь придется когда-нибудь»; «думаем, часто думаем»; «когда мне нечем дышать, смерть кажется освобождением»; «когда у меня мрачные мысли, я думаю о ней»; «лучше умереть, чем страдать»; «живем, чтоб умереть»; «некоторые об этом думают; но меня она не пугает»; «я вот не думаю; мы здесь, чтобы уступить место другим»; «я уже купил себе место на кладбище»; «мы знаем, что должны умереть»; «я часто о ней думаю; это было бы избавлением для меня»; «нет, я не думаю; всё время кто-то умирает — мы к этому привыкаем»; «такова жизнь; смерть — ее продолжение; о ней думаешь, когда накатит тоска»; «не положено знать, когда это случится»; «всё равно ведь нам придется когда-нибудь»; «с тех пор как я здесь, думаю; в городе — думала меньше; не хочу лежать обузой, страдать»; «я думаю, даже часто»; «богатый ты или бедный — всё равно там закончишь; таков уж мир»; «грустно; здесь умерли и люди моложе меня»; «всё равно это произойдет». Насколько искренни эти ответы? Человек может лукавить — из стеснительности, дабы скрыть от самого себя тревогу, чтобы не показаться слабым. Но их единодушие о многом говорит. Смерть выглядит предпочтительнее страданий. О ней вспоминают, когда одолевает хандра: похоже, что это не она вызывает тоску, а наоборот — проявляется в ней со своей пугающей абсурдностью, когда настоящий миг жуток. Она не проблематична, не становится предметом настоящей тревоги. Тревожит нас то, что можно осмыслить и на что мы не можем повлиять: здоровье, деньги, близкое будущее. Смерть — из другого разряда. Будучи неосуществимой, она предстает как расплывчатая, неопределенная перспектива. Неизбежность ее можно ухватить лишь извне. «Богатый ты или бедный — всё равно там закончишь». О ней думают, но по-настоящему осмыслить ее невозможно.

«Не положено знать, когда это случится» — этот ответ показателен. Если бы срок был точно известен и неминуем, а не терялся в расплывчатом будущем, отношение старика к смерти, вероятно, было бы совсем иным. В «Алкесте» Еврипид замечает, что старики жалуются на свою участь, утверждают, что хотят смерти, — но, поставленные перед фактом, они уклоняются. Отец Адмета с яростью отказывается спуститься в подземное царство вместо своего сына. Толстой в старости утверждал, якобы ему безразлична смерть, но Софью выводила из себя та тщательность, с которой он беспокоился о своем здоровье. «Они цепляются за жизнь больше, чем дети, и покидают ее неохотней, чем молодежь, — пишет Руссо в „Прогулках одинокого мечтателя“. — Это потому, что все их заботы были об этой жизни и под конец они видят, что весь труд их пропал даром»{103}. Это ехидное замечание. Руссо считал, что следует наслаждаться настоящим, а не приносить его в жертву будущему, которое в любом случае будет поглощено небытием. Но дело здесь не в досаде от напрасных трудов, а неприятие смерти — не правило без исключений. И всё-таки факт, что многие старики цепляются за жизнь, даже если у них больше нет ни одной причины жить; в «Очень легкой смерти» я описала, как моя мать в свои 78 лет вгрызлась в свою жизнь до последнего вздоха. Так, именно биологическое состояние человека — то, чему дано неясное название vitalité{104}, — определяет его протест или согласие. Будучи столь же верующей, как моя бабушка, моя мать, в отличие от нее, для которой смерть стала утешением, испытала перед ней животный страх. Многим старикам этот страх знаком, а бояться — значит физически переживать отказ умирать. То, что зачастую смерть смягчает пожилым людям, — это истощение, доведенное до предела болезнью, и утрата ясного сознания происходящего.

Тем не менее бывают и смерти ясные, спокойные: когда физически и нравственно угасло всякое желание жить, старик предпочитает вечный сон борьбе или скуке повседневности. Доказательством тому, что в старости смерть уже не кажется величайшим из зол, служит число пожилых людей, которые принимают решение «покончить с жизнью». Учитывая нынешнее положение большинства стариков в обществе, их выживание оборачивается тщетным испытанием, и вполне понятно, что многие предпочитают его прервать.

Глава VII. Старость и повседневность

Ослабленный, обедневший, изгнанник в собственном времени, старик остается тем человеком, каким был. Как ему удается изо дня в день мириться с таким положением? Какие возможности это положение еще оставляет ему? Что он способен этому противопоставить? Может ли к нему приспособиться — и какой ценой?

Поскольку всякое определение есть ограничение, не вправе ли мы предположить, что, отстраняясь от общества, человек одновременно приобретает бóльшую открытость миру? Он освобожден от необходимости трудиться, больше не устремлен к будущему: не дарует ли это ему некую внутреннюю доступность, позволяющую наконец отдаться покою настоящего? Восьмидесятилетний Клодель