Старость - Симона де Бовуар

мимо него». Дарлан говорил: «Этот человек производит сухой лед». Невосприимчивый ко всему, зацикленный на собственном тщеславии, он оказался совершенно недоступным для общения. Его уже ничто не трогало, никто не мог до него достучаться. Когда он позволил принять первые меры против евреев, генерал Мордак сказал ему: «Господин маршал, вы позорите свой мундир». — «Мне наплевать», — ответил тот, хотя буквально на каждом шагу поминал честь.

Как и у многих престарелых людей, у него порой проявлялись внешние признаки чувствительности, но на его поступки это никак не влияло. Руководитель его канцелярии, Дю Мулен де Ла Бартет, рассказывал: «Я видел, как этот мрачный, циничный и жестокий старик рыдал, как дитя, узнав о расстрелянных в Шатобриане». Некоторое время он осознавал, что бесчестит себя, и даже говорил, что должен сдаться в плен. Но уже на следующий день он легко позволил себя отговорить. Он пролил сколько-то слез по поводу судьбы эльзасцев и лотарингцев; но когда Робер Шуман пришел поговорить о них, он резко прервал разговор: «Эти истории усложняют снабжение и положение Франции». Доклад об облаве на Вель д’Ив, казалось, его задел — но он быстро оправился: «Правда, что эти евреи не всегда хорошо влияли на Францию».

Его потерянность и глухота зачастую были наигранными: он избегал разговоров. Ему вполне хватало — по крайней мере на несколько часов в день — способности понимать, что ему говорят. Но связь между разумением и волей была разорвана. «Передача оборвалась», — говорил Боном; и еще: «Он стал чудовищем эгоизма. Это — возраст». Когда немцы потребовали отправить Вейгана в отставку, Боном попросил Франсуа Валантена — генерального директора созданного Виши легиона — убедить маршала не подчиняться. При десятке потрясенных свидетелей была разыграна страшная сцена. Валантен дошел до того, что крикнул: «Осторожно, маршал, однажды французы плюнут вам на погоны!» Петен огляделся, будто в попытке найти помощь, но не вымолвил ни слова. Валантен записал: «Сознание в полном порядке. Но возраст разрушил волю». Время от времени он произносил: «Я опозорен. Мне надо уйти…» Но оставался.

Он очень ценил еду. Когда Мишель Клемансо пришел просить его не сдавать немцам Рейно и Манделя, заключенных в форт Порталет, тот извинился: «Ничего не могу поделать». И прибавил: «Останьтесь с нами. Сегодня у меня отличные лангусты с Корсики». Когда подполковник Сольборг прибыл от имени Белого дома с вопросом, согласится ли Петен тайно уехать в Алжир, минуя немцев, маршал говорил только о прошлом: Великая война, Першинг, американский экспедиционный корпус. А потом вынул из кармана меню: «Ах! сегодня у нас замечательное блюдо».

Он всегда славился своей страстью к женщинам, даже в старости его сексуальность не угасла полностью. «Иногда по вечерам, — рассказывает Леруа Ладюри[229], бывший тогда министром сельского хозяйства, — когда мадам Маршаль уже ложится спать, мы, в компании двух-трех его старых друзей, сопровождаем маршала. В одной из комнат отеля Дю Парк жена известного путешественника томно танцует, обнаженная по пояс. Старый солдат явно наслаждается зрелищем».

Когда Гитлеру удалось уцелеть после покушения, Петен захотел послать ему поздравительную телеграмму. Его врач, доктор Менетрель, оказывавший на него огромное влияние, пытался его отговорить. Напрасно. Петен подписал телеграмму. Когда Габриэль Женте вошел в кабинет и увидел ее, он сказал: «Господин маршал, вы себя бесчестите». — «Что поделать?» — спросил Петен. «Вот что», — ответил Женте и разорвал телеграмму. Никакой реакции со стороны Петена не последовало. Чуть позже, в присутствии генерала фон Нойброна, он заметил на военной карте мошку, раздавил ее и воскликнул: «Вот — бош! Я его убил». И добродушно добавил: «Вообще-то у нас слишком сильная склонность к обобщениям».

Увезенный в Зигмаринген, он заявил, что считает себя пленником. Но Менетрель тщетно умолял его оставаться в этой роли. Он не разорвал отношений с Бриноном, которого немцы назначили главой некоего «псевдоправительства». Он поддерживал дружеские отношения с Бентлером-Финком, который его обманул и насильно вывез в Германию. Менетрель с горечью говорил, что Петен «всегда избегал четких ситуаций», что у него не хватило даже «смелости защитить свое имя». И всё же, когда он узнал, что его дело будет рассматриваться в суде, в нем пробудилось достаточно достоинства, чтобы добровольно вернуться во Францию. На процессе, зачитав речь, составленную его адвокатами, он притворился глухим и не ответил ни на один вопрос. В конце он сказал своим адвокатам: «Интересное дело. Я многое узнал».

В неволе он немного читал; пытался выучить английский. С 1949 года разум покинул его окончательно. Он путал две войны. 11 ноября он вдруг с силой ударил по столу: «Да черт побери, эти боши! Я их победил!»

Последние годы его жизни не имеют значения: начиная с определенной степени умственного распада уже невозможно говорить даже о безразличии — а амбициям уже не было места. Но в годы Виши, словно под увеличительным стеклом, проявляется весь ужас и нищета этого «пустого» честолюбия, жертвой которого становятся многие старики. Они не стремятся ни к какому действию: для них важно лишь то лицо, с которым они себя отождествляют и ради которого готовы пожертвовать всем, даже теми самыми ценностями, которые они якобы прославляют. У Петена это противоречие вопиюще: покорное орудие немцев, он мнит себя сувереном; не переставая говорить о чести и родине, он бесчестит себя и предает страну. Замкнутый на себе, невосприимчивый ко всякому другому голосу, в своей гордыне и эгоизме он становится опасным — если обстоятельства отводят ему хоть тень власти.

Честолюбие дозволено лишь горстке привилегированных людей, большинство из которых хорошо знает, насколько оно тщетно. В общем и целом у стариков нет защиты от пустоты своего существования. Не считая тех случаев, когда истощенный организм уже не жаждет ничего, кроме покоя, безразличие к поблекшему миру обрекает их на скуку. Шопенгауэр утверждает, что они не ведают этой скуки потому, что время для них течет слишком быстро. Однако он вспоминает слова Аристотеля: «Жизнь — в движении». Он и сам утверждает, что «деятельность необходима для счастья». А еще он пишет: «Полная бездеятельность очень скоро оказывается невыносимой, ибо она порождает самую жуткую скуку».

И в самом деле. Если существование не выходит за свои пределы, не устремляется к целям, если оно замыкается в собственной инертности — оно порождает ту самую описанную Сартром «тошноту». Молодые нередко с ней сталкиваются: у них еще нет хватки в мире, они сведены к обнаженному присутствию; мир, как и для старика, молчит перед ними; и это молчание, как замкнутый круг, из которого, кажется, нет выхода, сковывает их надежды. Я сама жестоко скучала два или три года в юности, потому что, выйдя из детского мира, я