Старость - Симона де Бовуар

во сколько обходится его жизнь, — пугают его еще и тем, что могут вызвать неприятные перемены в поведении окружающих. Он не рассчитывает на то, что его естественный и необратимый упадок будет смягчен или возмещен его близкими, — напротив, он подозревает, что именно они этот упадок и ускорят: к примеру, если он станет инвалидом, его просто отдадут в приют.

Женатые люди вовсе не менее тревожны, чем прочие, — наоборот. Заботы одного накладываются на тревоги другого: каждый терзает себя вдвойне — и за супруга, и за себя самого.

Старик пытается воспротивиться объективной хрупкости своего положения и внутренней тревоге: бóльшую часть его поступков следует, по крайней мере частично, понимать как защитные реакции. Одна из них — общая почти для всех пожилых людей — состоит в том, что они укрываются в своих привычках. «Есть один признак возраста, который поражает меня больше любых физических изменений: это формирование привычек», — отмечал Оливер Уэнделл Холмс. Факт этот неоспорим. Но слово «привычка» многозначно, а потому необходимо различать оттенки его смыслов.

Привычка — это прошлое, живущее в нас не как воспоминание, а как проживание, выраженное в установках и действиях; это совокупность навыков и автоматизмов, позволяющих нам ходить, говорить, писать и т. д. В условиях нормальной старости они, как правило, не разрушаются, их роль даже возрастает, потому что на них зиждется рутина. Рутина начинается там, где сегодняшнее действие берет за образец вчерашнее, а то — позавчерашнее, и так без конца. Дабы ходить, я прибегаю к отработанным прежде движениям, но я могу выбрать новый маршрут. Рутина же в том, чтобы каждый день совершать одну и ту же прогулку. В этом смысле роль привычки возрастает с годами. Рутина опирается на принцип экономии, чтобы не распыляться по мелочам. Ее придерживаются люди любого возраста — особенно те, кто занят. Решения по поводу пустяков принимаются раз и навсегда: выбирается режим дня, определенное устройство пространства, такой-то магазин, такой-то ресторан. Но в молодости эти правила гибки: в них остается место для импровизации, прихоти, внезапного выбора. Старик же встречает новизну с тревогой; его пугает необходимость выбора; чувство неполноценности проявляется в нерешительности и сомнениях. Ему удобно опираться на проверенные предписания. Установки, автоматизмы начинают служить повторяющимся действиям: он теперь ходит для того, чтобы всякий раз без отклонений повторять одну и ту же прогулку. Привычки избавляют от сложности адаптации, они дают ответы на еще не заданные вопросы. Стареющий человек начинает неумолимо им следовать. Кант всегда придерживался строгой дисциплины, но к старости она обернулась для него религией. В пожилом возрасте Толстой с той же строгостью расписывал свои дни. Парадоксальным образом привычка особенно необходима людям праздным — даже больше, чем занятым: дабы не утонуть в мягкости пустых дней, им приходится противопоставлять ей черствость своего жесткого распорядка. Тогда их жизнь приобретает видимость необходимости. Старик избегает отвращения, вызываемого избыточной праздностью, наполняя свое время делами и требованиями, которые он полагает обязательствами; так он избегает мучительного вопроса: «Что делать?» При таком раскладе ему всегда есть чем заняться. Я помню, как мой дед распределил свои занятия: сначала газета, затем осмотр роз, обед, потом обеденный сон, прогулка — в этом незыблемом порядке одно событие неизменно следовало за другим.

В двойственной форме автоматизма и рутины привычка тем существеннее для старика, чем сильнее нарушена его психическая жизнь. В частности, она может компенсировать нарушения памяти. Так, подробно описан[232] случай женщины, которая почти полностью утратила память, но при этом вела себя вполне нормально. Она не узнавала людей, но осознавала, к какому социальному кругу они принадлежат, и по-разному обращалась с медсестрами, врачами, уборщицами и другими постояльцами. Она знала, что потеряла память, и раздражалась, если кто-то пытался заставить ее что-либо вспомнить, но ее суждения оставались здравыми, она сохраняла способность к трезвой оценке, охотно шутила. Она жила без прошлого и без будущего — в вечном настоящем.

Рутина и поведенческие установки могут быть действенными только при условии, что внешний мир строго упорядочен и не вызывает никаких затруднений: каждая вещь должна быть на своем месте, каждое событие — происходить в свое время. Отчасти как раз поэтому малейший беспорядок раздражает старика настолько, что это может показаться нездоровым. Это также связано с тем, что занавес ритуалов и обычаев, за которым он укрывается, гарантирует ему минимум безопасности: если кто-то нарушает одно из этих правил, нельзя предугадать, до каких граней может дойти его произвол. Мании носят оборонительный характер, но в то же время имеют в себе нечто агрессивное: в том бессилии, к которому сведен старик, требовать соблюдения своих привычек — это почти единственный способ утвердить свою волю. Так в «Войне и мире» поступает старый князь Болконский. То же у Гёте, который в 81 год, после смерти своего сына, вновь принимается за ведение дома, прежде небрежное, и устанавливает вокруг себя строжайший порядок. Он спал с ключами от шкафов под подушкой и каждое утро сам взвешивал хлеб, который следовало съесть в течение дня.

Видно, что у старика есть немало причин держаться за свои привычки. Но бывает и так, что он привыкает к самой привычности — и тогда упрямо цепляется за ритуалы, давно утратившие всякий смысл. Играть в карты каждый день после полудня — в одном и том же кафе, с теми же друзьями — это изначально был свободный выбор, форма досуга, насыщенная смыслом повторения. Но если человек выходит из себя или теряется оттого, что его стол занят, значит, внутри него укрепилось мертвое требование, ставшее помехой всякой гибкости. Такие навязчивости порождают невозможности: кто-то откажется ехать за границу, потому что не найдет там привычной еды. Если старик позволяет им взять верх, он постепенно костенеет — и сам себя обрекает на увечье.

Напротив, когда привычка органично вплетена в жизнь, она ее обогащает: в ней присутствует некая поэзия. Если определенный ритуал — скажем, у англичан это чаепитие — точно повторяет тот, что я наблюдал вчера и буду наблюдать завтра, то настоящий момент превращается в воскресшее прошлое и предвосхищенное будущее; я переживаю их одновременно как для-себя: достигаю — пусть иллюзорно, ибо синтез на деле не совершается, — той полноты бытия, к которой стремится всё существующее. Привычка вызывает кристаллизацию, подобную той, что описывал Стендаль в любви: предмет, благо, деятельность обретают силу являть мне целый мир. Сартр рассказывает в работе «Бытие и ничто», как тяжело ему было в какой-то момент жизни принять решение бросить курить: «Быть-восприимчивым-к-бытию-встречаемому-мной-курящим — таким являлось конкретное качество, универсально распространяющееся на вещи. Мне