Старость - Симона де Бовуар

казалось, что я собираюсь от них оторвать это качество и что в среде этого универсального обеднения едва ли стоит жить»{114}. Старик, как никто другой, дорожит этой поэзией привычки: сливая в одно прошлое, настоящее и будущее, она вырывает его из времени — его злейшего врага, — и дарит ему ту вечность, которую он больше не находит в текущем мгновении.

Поскольку привычка придает миру определенное качество, а течению времени — некую прелесть, в любом возрасте, отказываясь от нее, человек что-то теряет. Но в юности он не теряет самого себя: его бытие проецируется в будущее, в осуществление замыслов. Старик же страшится перемен: опасаясь, что не сможет к ним приспособиться, он видит в них не возможность, а лишь разрыв с прошлым. Ничего не делая, он отождествляется с рамками и ритмом своей прежней жизни; вырваться из них — значит лишиться самого себя. «Когда стареешь, — пишет Флобер Каролине, — привычки становятся деспотами, о которых ты и понятия не имеешь, бедное дитя. Всё, что уходит, всё, что нас покидает, приобретает характер безвозвратного — и ты чувствуешь, как смерть ступает тебе на пятки».

Так привычка обеспечивает старику своего рода онтологическую безопасность. Благодаря ей он знает, кто он. Она оберегает его от рассеянной тревоги, внушая уверенность в том, что завтрашний день повторит сегодняшний. Однако эта выстроенная им конструкция, противопоставленная произволу других людей и тем опасностям, которыми этот произвол заселяет мир, сама оказывается уязвимой: в мире она зависит от воли других. И оттого, что она служит ему защитой от беспокойства, привычка становится предметом, на котором сосредоточиваются все тревоги: при мысли о том, что придется от нее отказаться, старик ощущает, как «смерть ступает ему на пятки».

И в самом деле, если это несчастье случается, оно зачастую оказывается невыносимым. Моя бабушка смогла переехать к моим родителям лишь потому, что это решение долго в ней вызревало. Но старик, внезапно сменивший место жительства, пусть даже поселившись в доме своих детей, теряется, впадает в отчаяние: один из двух таких вырванных с корнем умирает в течение года. Нередки и случаи, когда супруги, прожившие долгую жизнь вместе, умирают с разницей в несколько часов или дней: граница между эмоциональной привязанностью и привычкой чрезвычайно тонка.

Привязанность к своим привычкам предполагает и привязанность к вещам: то, что нам принадлежит, — это в каком-то смысле застывшие привычки, след отпечатавшихся в материи повторяющихся жестов присвоения. Иметь сад — значит каждый день снова и снова совершать по нему свою прогулку; это кресло ждет, чтобы я садился в него каждый вечер. Собственность тоже дарует онтологическую безопасность: владелец — основание бытия своей вещи. Мои предметы — это я сам. «Целостность моих владений отражает целостность моего бытия»[233]. Между собственником и его имуществом устанавливается магическая связь. Старик, поскольку он уже не утверждает себя в становлении, стремится быть, обладая. Отсюда — та скупость[234], которая столь часто у него наблюдается. Она касается конкретных вещей: старик терпеть не может, когда кто-то пользуется его вещами — или даже просто к ним прикасается. Но она распространяется и на их абстрактный эквивалент, на деньги. Деньги символизируют уверенность в будущем, они защищают старика от неустойчивости его положения; но такого рационалистического объяснения недостаточно: это становится очевидным, когда видишь, как девяностолетняя женщина умирает в нищете, пряча под матрасом свои сбережения. Деньги — синоним силы, это созидательная мощь: старик отождествляется с нею почти магически. Он испытывает нарциссическое удовлетворение, разглядывая это богатство, в котором он узнает самого себя, и прикасаясь к нему. И вместе с тем он находит в нем столь необходимую ему защиту. «Владение <…> есть защита от другого»[235]: через то, что мне принадлежит, я возвращаю себе объект, в котором для другого отражается мое бытие, — и, следовательно, это не другому решать, кто я. Против тех, кто видит в нем лишь предмет, старик при помощи своего имущества утверждает свою идентичность.

Но и здесь его защитная система уязвима в мире: другой может украсть у него деньги, выманить их обманом. Скупость становится навязчивой, принимает невротические формы, потому что собственность, в которой старик ищет убежище от тревоги, сама становится ее объектом. А значит, скупость — не только защита, но и нередко форма агрессии по отношению к другим. Старик мстит своим детям, отказываясь помогать им материально, или, если они от него зависят, навязывает им нищенское существование: это последняя форма власти, что у него осталась, и он со злорадным удовольствием дает им это прочувствовать.

Тревога побуждает пожилого человека прибегать к общим и жестким мерам защиты от внешнего мира. Устранить его он не может, но может свести до минимума свои контакты с ним. Для многих стариков недоверие оборачивается разрывом общения. Им интеллектуально трудно открыться новым идеям. Но чаще всего они и сами замыкаются: всякое вмешательство со стороны представляется угрозой. Слова — как ловушки. Им кажется, что ими хотят манипулировать. Они отказываются слушать. Отсюда характерная для многих из них глухота: слова скользят по поверхности, пока их восприятие не соответствует личному интересу; но стоит в них затесаться выгоде — и происходит чудо: слух возвращается[236]. Становясь глухими, они одновременно — в той или иной степени — немеют, по крайней в отношении определенных тем. Особенно когда речь заходит о деньгах: тут они скрытны, замкнуты. Чем меньше о них знают, тем труднее вмешаться в их дела.

Зачастую старики замыкаются в себе еще более радикально; они защищаются не только поступками, но и внутренней работой над своими чувствами. Они «дезангажируются», как говорит американский геронтолог Каммингс, — то есть разрывают эмоциональные связи с другими. Это тем более необходимо им, что они сильно уязвимы психически. До конца не ясно, почему именно: влияние старения на нервную систему еще недостаточно изучено. Но известно, что их вегетативная нервная система становится нестабильной — в этом они напоминают детей. У них наблюдаются перепады настроения, их эмоции бурлят, их легко довести до слез. Гёте начиная с 73 лет мог разреветься по любым пустякам. Пожилой Толстой плакал почти постоянно: от музыки, от аплодисментов, когда Софья была больна или самозабвенно заботилась о нем. Постаревший Черчилль тоже часто плакал. Достоевский наделил князя Сокольского именно этой детской чувствительностью: «…лицо его имело какое-то неприятное, почти неприличное свойство вдруг переменяться из необыкновенно серьезного на слишком уж игривое»{115}, он мог запросто разреветься. Он заливается слезами, когда после разлуки встречает подростка. В «Бесах» Верховенский уже в 53 года