Старость - Симона де Бовуар

себя ущемленным, униженным, старик отвечает отказом играть по правилам. Мир людей среднего возраста более не его мир: он отвергает его нормы и даже его мораль. Он больше не прилагает усилий. С циничной прямотой он ищет лишь выгоды или удовольствия. Ему кажется, что «всё дозволено». Он говорит всё, что приходит в голову, не сдерживаясь — ни в колких замечаниях, ни в злобных выпадах. Он больше не контролирует свои импульсы — не оттого, что не способен, а потому, что не видит в этом смысла. Поль Курбон в 1930 году подробно описал подобный случай. Речь идет о женщине 72 лет, которая вела обеспеченную и светскую жизнь. Вдовой она осталась в 60, с дочерью, которую пришлось поместить в психиатрическую клинику по причине ранней деменции. Оказавшись в одиночестве и растерянности, она стала сама не своя: действовала и говорила не задумываясь, а потом нередко жалела об этом. С прислугой она вела себя настолько придирчиво и скупо, что они уходили один за другим. Она нанимала новых — те задерживались на несколько месяцев, потом других — и те не выдерживали и нескольких недель. Затем, когда объявилась новая домработница, она с порога заявила, что та ей не подходит: подозревала ее в сговоре с консьержами, которых на дух не переносила. Обвиняла их в дерзости, в небрежности, в том, что они нарочно теряют ее письма. В конце концов она стала просить пересылать корреспонденцию и посылки к консьержам из соседнего дома. Со всеми поставщиками у нее были конфликты: цены казались слишком высокими, качество — недостаточно хорошим. С родственниками и друзьями она была то умоляюще-навязчивой, а то и агрессивной. Могла заявиться к ним в любое время, бесконечно говорить или вдруг заснуть, уходить неожиданно или, напротив, засидеться до изнеможения. С большинством она перессорилась из-за язвительных замечаний, которыми осыпала всех без разбора. В ссоре она была и с управляющим дома, за которым однажды гналась по улице, чтобы закидать его жалобами. Постоянно обращалась с заявлениями в полицию. Была невыносима с собственными врачами — и с врачами дочери. В клинике, где та находилась, ее боялись: она ссорилась с медсестрами; чтобы не идти в туалет, справляла нужду в батарею, а потом обвиняла кота. Со всеми соседями у нее были постоянные конфликты. Тем не менее одна из подруг имела на нее влияние — в ее присутствии она вела себя вполне сдержанно. В течение трех лет они вместе обедали в одном и том же ресторане, где старуха вела себя совершенно нормально. Лишь позднее у нее начали угасать память и речь и в поведении появился параноидальный элемент. Но в течение семи лет она оставалась невыносимой из-за так называемой «старческой ментальной несдержанности». При этом она сохраняла способность к размышлению, что доказывала не только общением с подругой, но и тем, что очень грамотно распоряжалась своим состоянием.

Бывают случаи, когда неуместное поведение пожилого человека не является осознанным. Оно объясняется его психическим угасанием: в качестве примера можно привести многословие и зацикленность на одном и том же, столь характерные для старческого слабоумия. Старик обращен в прошлое, он отрезан от будущего и охвачен тревогой: он вновь и вновь воскрешает одни и те же воспоминания, вслух пережевывает все те же беспокойства; ослабление памяти и неспособность к восприятию нового обрекают его на застой. Но чаще всего его причудливые на первый взгляд поступки имеют определенную направленность. Гериатр из Сан-Франциско, доктор Луис Каплан, предложил понятие «старческая делинквентность»; она, по его мнению, подобно подростковой, вызвана ощущением отстранения от общества; только проявляется она не в форме насилия, а в виде «антисоциального поведения». Однако доктор Каплан поддается распространенной тенденции рассматривать стариков как некую отдельную биологическую разновидность — описывать их снаружи, как это делают энтомологи. Он не учитывает того, что старики — это люди, которые выстраивают свое поведение, исходя из своей ситуации. Многие из их поступков — это формы протеста. И не случайно: само их положение требует протеста. Одна из поразительных черт жителей домов престарелых, особенно среди мужчин, — это неряшливость. Но что же тут удивительного? Их вышвырнули за борт — с чего бы им теперь соблюдать правила приличия и гигиены? В отношениях с близкими затаенная обида диктует им модели поведения, которые могут казаться невротическими, но по сути являются проявлениями агрессии или самозащиты. Один старик ложится в постель и больше не встает, ссылаясь на ревматизм, — на самом деле он поссорился с детьми. Другой, которого сын отстранил от дел, разгуливает голышом по саду: этим обнажением он отражает — подобно Лиру, рвущему на себе одежду, — ту утрату, которую он претерпел. Недержание мочи или кала нередко носит характер мести. Отказ есть, выходить из дома, мыться, нелепое поведение — всё это, как правило, формы требования, утверждения. Так же обстоит дело и с одной странностью, часто встречающейся у стариков: с бродяжничеством. Не находя в доме никакой значимой для себя роли, старик часами бродит неизвестно где, не предупреждая родных: он сам не знает, что ищет, но погружает себя в ощущение поиска. Тем самым он доказывает близким, что может обходиться без них, — и испытывает удовлетворение при мысли, что заставляет их волноваться.

В романе «Господа Головлевы» Салтыков-Щедрин поразительно рисует женскую старость; драма Арины Петровны — та же, что пережили король Лир и старик Фуан из «Земли», — обыкновенно мужская: драма лишения. Русский романист, вдохновляясь одним или несколькими реальными прототипами — возможно, членами собственной семьи, — описал реакции своей героини с поразительной тонкостью и живой достоверностью.

Помещица, суровая к другим и к самой себе, безжалостно скупая, Арина Головлева с юности жила одной целью — приумножить свои владения. И ей это удалось: ценой тяжелого труда, изнуряющих усилий и строгих лишений. Но оказавшись в замешательстве после освобождения крестьян, не зная больше, как устроить свою жизнь, она, несмотря на то что физически еще полна сил, проявляет слабость — разделяет свое имущество между наследниками: двумя сыновьями и двумя внучками, детьми своей умершей дочери. Старший сын, Иудушка, льстец, человек хитрый, сумел почти полностью ее обобрать. Барыня покидает Головлево, где он теперь полновластный хозяин, и перебирается к младшему сыну — Павлу, пьянице; между ними устанавливается мрачное сосуществование. Но вскоре он тяжело заболевает и начинает угасать. Тогда Арина Петровна, до сих пор неукротимая, не зная больше, что делать со своей жизнью, — ведь она ненавидит старшего сына — погружается в оцепенелое отчаяние: «Наконец она села и заплакала. <…> Это было что-то горькое, полное безнадежности и вместе с тем бессильно-строптивое.