Старость - Симона де Бовуар

ими пользовался. Под именем Иоанна XXIII всего через три месяца после избрания он — не спрашивая ничьего мнения и вопреки всем сопротивлениям — начал реформу церкви и созвал собор, ход которого во многом определял он сам: хотя собор был прерван, он положил начало преобразованиям, размах которых с каждым днем только возрастает. Это поистине душещипательное зрелище — старик, чье тело сдает, но страстное сердце остается неукротимым. Восьмидесятилетний Эмиль Кан, председатель Лиги по правам человека, едва держался на ногах, когда давал показания на процессе Бен Саддока. Читая письмо своего сына, описывавшего пытки, которым подвергались бойцы ФНО в Алжире, он обвинил правительство и армию с такой яростью, которой могли бы позавидовать многие молодые.

На интеллектуальном уровне старость также может стать освобождением: она избавляет от иллюзий. Прозрение, которое она приносит, сопровождается разочарованием, нередко горьким. В детстве и юности жизнь воспринимается как восхождение; в благоприятных случаях — если человек продвигается в своей профессии, находит радость в воспитании детей, если его уровень жизни растет, расширяется круг знаний — ощущение движения вверх сохраняется и в зрелости. И вот внезапно человек осознает, что никуда больше не идет — кроме как к могиле. Он взобрался на вершину, с которой теперь падает. «Жизнь — это долгий путь подготовки к чему-то, что так никогда и не наступает», — сказал Йейтс. Приходит момент, когда понимаешь: ты больше ни к чему не готовишься — и осознаешь, что обманывал себя, веря, будто движешься к какой-то цели. Эта целенаправленность, которую мы приписывали собственной истории, бесповоротно испаряется. И тогда открывается ее суть как «бессмысленной страсти». Подобное открытие, утверждает Шопенгауэр, убивает в нас волю к жизни: «Больше нет тех иллюзий, которые придавали жизни очарование, а действию — остроту». Только в 60 лет, по его словам, начинаешь по-настоящему понимать первую строчку «Екклесиаста»{123}. Еще жестче выражается в старости Толстой: «Можно жить только, покуда пьян жизнью; а как протрезвишься, то нельзя не видеть, что всё это — только обман, и глупый обман! Вот именно, что ничего даже нет смешного и остроумного, а просто — жестоко и глупо»{124}.

Если бы всё действительно сводилось к тщете или обману, не оставалось бы ничего, кроме как ждать смерти. Но признание того, что жизнь не содержит в себе окончательной цели, еще не означает, будто ей не под силу быть направленной к целям. Есть занятия, служащие людям, и между людьми есть такие отношения, в которых они достигают друг друга в истине. Эти занятия и эти связи — не отчужденные, не обессмысленные мифом — остаются даже тогда, когда иллюзии рассеиваются. Можно и дальше стремиться к общению с другим — через письмо, — даже когда юношеские мечты о славе уже рассыпались. Парадоксальным образом именно в тот момент, когда, состарившись, человек начинает сомневаться в своем деле, он нередко доводит его до высшей степени совершенства. Так было с Рембрандтом, Микеланджело, Верди, Моне. Быть может, сами эти сомнения становятся источником творческого обогащения. Часто это и просто совпадение: с возрастом приходят мастерство и свобода — и одновременно способность к сомнению. Действовать, «занеся под скобки» свое действие, — значит достичь подлинности; добиться ее труднее, чем обмана, но, однажды обретенная, она становится предметом радости. Это, пожалуй, самое ценное из того, что предлагает возраст: он разрушает фетиши и миражи.

От них следовало бы освободиться раньше, возразят мне. Я, скажем, давно приняла мысль о том, что стремление существующего к бытию тщетно: для-себя ни за что не станет в-себе. Мне следовало бы примириться с этим фатальным поражением и не мечтать об абсолюте, отсутствие которого я оплакивала в конце «Силы обстоятельств». Так же, как предчувствие — еще не знание, знать — еще не испытывать. Всякая истина — становящаяся. Истина человека довершает себя лишь к концу нашего собственного становления.

Свобода и ясность не приносят особой пользы, если никакая цель уже не способна увлечь нас за собой: они имеют высокую ценность исключительно в том случае, если в нас еще живы проекты. Более, чем хорошее здоровье, наличие целей, заселяющих мир, — вот наибольшее везение для старика. Оставаясь деятельным, принося пользу, он избегает и скуки, и распада. Время, в котором он живет, остается его временем, и обычные для старости защитные или агрессивные формы поведения его не захлестывают. И тогда его старость словно умолкает. Такое возможно лишь в том случае, если в зрелые годы человек посвятил себя делам, способным противостоять времени: в нашем обществе эксплуатации для подавляющего большинства эта возможность почти полностью закрыта.

* * *

Мне уже довелось сказать, что психические заболевания встречаются у пожилых людей чаще, чем среди представителей любой другой возрастной группы[242]. Однако вплоть до конца XIX века они были крайне плохо изучены: все случаи сводили к единственному типу — старческой деменции. Новый шаг в этой области сделал швейцарский врач Вилле, опубликовав в 1873 году свои исследования. За ними последовало много других. В 1895-м в Бордо состоялся конгресс, посвященный психозам в пожилом возрасте. С тех пор работы о неврозах и психозах инволюции значительно умножились. Тем не менее, поскольку старость представляет собой «нормальную аномалию», зачастую бывает трудно провести четкую границу между психическими расстройствами, сопровождающими старение естественным образом, и теми, что действительно патологичны. Некоторые перемены в настроении и поведении, кажущиеся обусловленными частной ситуацией, на деле оказываются предвестниками болезни; другие, внешне похожие на невротические, могут быть вызваны обстоятельствами. Так или иначе, явно патологических случаев — множество. Пожилые люди физически уязвимы; они социально обездолены — и это тяжело сказывается на их психическом состоянии, будь то напрямую или через органические нарушения, вызванные этим положением; их условия жизни, их сексуальная неустроенность способствуют развитию неврозов и психозов.

Человек становится невротиком тогда, когда «не может, отождествляя себя со своей собственной личностью, установить хорошие отношения с другими людьми и достичь внутреннего равновесия»[243]. Тогда возникает совокупность симптомов, которые в действительности представляют собой формы защиты от невыносимой ситуации. Многие психиатры подчеркивают эту «слабость идентификации», лежащую в основе невротической личности. Между тем одна из важнейших трудностей пожилого человека — именно в том, чтобы сохранить ощущение самотождественности. Само знание о том, что он стар, превращает его в другого, существование которого он не может воспринять как собственное. Кроме того, он лишился своей профессии, своей социальной роли: теперь ничто его не определяет, он больше не знает, кто он есть. Когда кризис идентичности остается неразрешенным — что случается весьма часто, — старик остается в состоянии растерянности.

С другой