Старость - Симона де Бовуар

эмоциональная несдержанность: больной ревет и смеется судорожно и неконтролируемо. Интеллектуальное ослабление по результатам тестирования оказывается не столь глубоким, как можно было бы предположить: разум пациента скорее затуманен и недоступен, чем разрушен.

При двустороннем поражении суббульбарной области развивается псевдобульбарный синдром. Он характеризуется гиперрефлексией, нарушениями речи и глотания. Больной судорожно смеется или плачет; при этом издает странные звуки, больше похожие на лай или ржание, чем на смех. Его шаг становится коротким, а при астазии, невозможности удерживать сидячее положение, он вынужден топтаться на месте. Возникает недержание.

Атрофические пресенильные деменции — то есть болезни Пика и Альцгеймера — представляют собой разновидности раннего старческого слабоумия, обусловленного бульбарными расстройствами.

Следует также отметить, что некоторые органические расстройства, которые могут возникать и вне старческого возраста, наблюдаются и у пожилых людей. Встречаются случаи прогрессивного паралича, вызванного сифилисом, проявляющиеся после 60 лет: как и в других возрастах, у таких больных нередко развиваются бредовые идеи величия. Церебральные интоксикации, отеки и опухоли головного мозга могут вызывать бред и галлюцинации — иногда поддающиеся лечению. Некоторые психические расстройства обусловлены не самим мозгом, а нарушениями в других органах, особенно в нервной системе и эндокринных железах.

Неврозы часто успешно поддаются лечению методами, вдохновленными психоанализом. Пожилые охотно участвуют в такой терапии, поскольку любят возвращаться к своему прошлому. Они проявляют меньше сопротивления воспоминаниям, чем молодые. Даже болезненные события они принимают легче: реальность, от которой прежде стремились уклониться, теперь воспринимается. Однако они медленнее извлекают пользу из этого осознания, поскольку оно совершается без внутренней борьбы. Многие расстройства эффективно поддаются и медикаментозной терапии.

Сегодня считается, что большинство таких состояний можно было бы предотвратить, если б социальное положение пожилых людей не было столь нищенским. Бастид[246] пишет: «Можно задаться вопросом, является ли старческое слабоумие следствием биологического старения или же, напротив, оно представляет собой искусственный продукт общества, которое изгоняет стариков». Он цитирует доктора Репона: «Мы вправе задаться вопросом, не следует ли пересмотреть устаревшее представление о старческой деменции как якобы результате церебральных нарушений — и не являются ли эти псевдодеменции на деле порождением психосоциальных факторов, быстро усугубляемых помещением в учреждения, не обладающие надлежащим оснащением и руководством, либо госпитализацией в психиатрические больницы, где такие пациенты оказываются предоставлены сами себе, лишены необходимой психологической стимуляции, оторваны от всякого жизненного интереса и обречены лишь на ожидание конца, который, по всеобщему согласию, желательно бы наступил скорее. Мы даже осмелимся утверждать, что клиническая картина старческой деменции, быть может, представляет собой артефакт, зачастую вызванный именно нехваткой заботы, профилактики и усилий по реабилитации».

Глава VIII. Несколько примеров старости

Если старик не оказывается жертвой экономических или физиологических условий, превращающих его в недочеловека, он сквозь все изменения, которые влечет за собой старение, продолжает оставаться той личностью, которой был прежде: его преклонный возраст в значительной мере определяется зрелостью, которой он достиг. Открытость Вольтера обеспечила ему, несмотря на тяжкие недуги, светлую старость, тогда как Шатобриан обрек себя на мрачный конец. Оба были истерзаны страданиями, и всё же Свифт — мизантроп — и Уитмен, влюбленный в жизнь, встретили их по-разному: ярость первого лишь усугубила его недуги, тогда как оптимизм второго помог ему преодолеть испытания. Однако говорить о какой-либо внутренней справедливости тут не приходится. Болезнь и социальная среда могут разрушить конец даже наиболее деятельной и щедрой жизни. Предшествующие выборы и случайные события настоящего переплетаются, придавая каждой старости ее неповторимый облик. Это станет очевидно, когда мы рассмотрим несколько конкретных примеров.

* * *

Встретить старость, которая воспринималась бы как венец жизни, удается очень немногим, но такие случаи всё же бывают. Так было, как мы видели, у Корнаро, у Фонтенеля, которые готовились к ней заранее, живя благоразумно и умеренно. Еще более ярко этот путь прошел Виктор Гюго, который уже в молодости отводил старости почетное место в своем творчестве. Его пример заставляет задуматься о том, что, осознанно или нет, человек уже в начале жизни как бы готовит себе определенную старость; случайности — особенно биологические — могут исказить ее облик, но в том, что зависит от самого человека, именно его образ жизни определяет, какой станет его старость. Мы видели, что та ненависть к людям, которая вдохновила Свифта на зловещие образы струльдбругов, в конечном счете сделала его самого в последние годы своего рода струльдбругом. А Гюго в образах Вооза, Эвирадна, Жана Вальжана нарисовал ту патриархальную фигуру, к которой сам стремился, — и стал ею.

Известно, что в 14 лет он написал: «Я хочу быть Шатобрианом или никем». В действительности же он мечтал о славе Наполеона. Это подтверждает и предисловие к «Марион Делорм», где он пишет: «Почему бы теперь не явиться поэту, который был бы для Шекспира тем, кем Наполеон стал для Карла Великого?» Поэтом, провидцем, пророком — он хотел стать папой духовной вселенной, и он ожидал, что с возрастом обретет эту власть; он вел себя так, чтобы это ожидание не оказалось обманутым. Ламартин, напротив, обрек себя на ужасную старость, когда в 1848 году попытался вступить в политическую борьбу. Гюго спас свою старость, отправившись в изгнание в 1852 году. Там он и стал тем сияющим символом, которым мечтал быть.

Как мы видели, даже в преклонные годы его сексуальная жизнь оставалась активной; его здоровье было отличным до 1878 года. В 1873 году Гонкур чувствовал себя неловко, видя его с непокрытой головой, полным бурлящей жизни, а рядом на шезлонге — его бледного сына Франсуа-Виктора. Он гордился тем, что по-прежнему мог взбегать по лестнице через две ступени, и словно считал себя неуязвимым: «Старик как никогда молод и обаятелен», — записал Флобер в 1877 году. Он сохранял веселость и живость. Один из близких, знавших его в последние годы, писал: «Его узкие прищуренные глаза словно искрились весельем, разбрасывая вокруг себя фейерверк радости». Его работоспособность не ослабевала. Иногда ему казалось, будто вдохновение его покидает и остается лишь мастерство. В 1869 году он написал в одном из своих тайных стихотворений:

С годами — от треножника к пюпитру…

Прощай, возвышенный порыв, мятежный взлет…

Всё кончено, приют найдешь под Геликоном.

У края бездны снимешь дом с балконом.

Однако уже 7 января того же года он писал в одном из писем: «О, я прекрасно знаю, что не старею, а напротив — продолжаю расти; и именно по этому ощущению я чувствую приближение смерти. Какое доказательство существования души! Мое тело слабеет, но мысль крепнет; в моей старости — расцвет». В 1866 году он опубликовал роман «Труженики моря», имевший огромный успех. В это