Старость - Симона де Бовуар

же время он работал над «Человеком, который смеется». И что совсем необычно — с возрастом его дар романиста ничуть не угас. Он вновь обратился к театру с пьесой «Торквемада». Вспыхнула война. Он отправился в Брюссель и попросил паспорт для возвращения в Париж: заявлял, что хочет вступить в национальную гвардию. Однако из его тайных бумаг стало ясно, что амбиции у него были куда более высокие: он ожидал, что республика вручит ему полноту власти, ибо, находясь в изгнании, он был душой оппозиции. Он был готов принять ее и немедленно сложить полномочия, как только Франция будет спасена. Когда он прибыл в Париж, временное правительство уже было сформировано — без его участия. Однако на вокзале его ждала многотысячная толпа, встретившая его восторженными возгласами. С балкона, а затем из кареты он был вынужден четыре раза обратиться к собравшимся: «Вы платите мне за 20 лет изгнания одним часом!» — сказал он. Поток навещавших его людей не иссякал. Разочарованный тем, что республиканцы обошли его стороной, он тем не менее пытался действовать. Он написал «Обращение к немцам» — его не услышали — и «Обращение к парижанам»: «Все на баррикады, граждане!» В театрах читали «Возмездие», сборы были направлены на покупку трех пушек. Избранный депутатом от Парижа, он отказался поддержать друзей Коммуны в их стремлении свергнуть временное правительство: перед лицом врага он считал такую авантюру слишком опасной. Однако национальное собрание вызывало у него лишь отвращение. Он записал: «Я поеду в Бордо с мыслью увезти оттуда изгнание». Он возглавил левое крыло собрания. Отказался подписать «мерзкий договор», предложенный Тьером. Защитил Гарибальди, избрание которого пытались аннулировать; ему не дали высказаться, и он подал в отставку.

В 1868 году он потерял жену. В Бордо его сын Шарль скончался от апоплексии; он перевез его гроб в Париж, а затем отправился в Брюссель, чтобы уладить вопросы наследства. Жестокости Коммуны глубоко его потрясли, однако в стихотворении 1871 года{125} он умолял правительство Версаля не прибегать к жестокости. Массовые расстрелы возмутили его: за 64 заложника было казнено 6000 заключенных. Он объявил, что предоставит убежище бежавшим. Бельгийское правительство выслало его. Он уехал в Люксембург. Оттуда он продолжал протестовать против карательных мер. Он работал над «Грозным годом» и «Девяносто третьим годом», писал стихи для новой «Легенды веков». По возвращении в Париж он был принят довольно холодно. Ему удалось добиться у Тьера, чтобы Рошфора не включали в список изгнанников. На выборах в январе 1872 года он потерпел поражение: ему не простили заступничества за коммунаров. Он вновь уехал на Гернси. Продолжал работать над ранее начатыми произведениями и начал «Театр на свободе». Писал также стихи, вошедшие впоследствии в сборники «Четыре ветра духа», «Вся лира», «Последний сноп». В 1873-м он снова вернулся в Париж; в декабре умер его сын Франсуа-Виктор. Он писал тогда стихи, которые считаются одними из лучших в его творчестве. Что отличает эти последние произведения, так это сочетание дерзкой изобретательности с определенной монотонностью. Он играет со словами и образами свободнее, чем когда-либо, не страшась никаких избытков: он — искатель приключений. И всё же в виртуозности ритмов, в их взлетах и падениях ощущается нечто механическое. Это поэзия удивительно юная, но вместе с тем несущая на себе печать возраста.

Гюго любил читать свои последние произведения друзьям. «Господа, — сказал он однажды вечером, — мне 74 года, и я только начинаю свою карьеру». Он прочитал отрывок из «Отверженных» об отцовской пощечине. Его часто навещали политические единомышленники, уговаривая вернуться к активной общественной жизни. Он был избран сенатором. Потребовал амнистии для коммунаров, но набрал лишь десять голосов. Выступил с речью против роспуска палаты депутатов, которого добивался Мак-Магон; левые встретили ее овацией. Всё же решение о роспуске было принято — 149 голосов против 130, — однако на последующих выборах республиканцы одержали победу: 326 мест против 200; Мак-Магон подал в отставку. Для Гюго это была несомненная победа.

В 1877 году он опубликовал «Искусство быть дедом» — памятник, воздвигнутый детству, а вместе с тем и самому себе. По отношению к своим сыновьям и дочери Адели, которую только что поместили в психиатрическую клинику, он был деспотичным отцом. Но ко внукам он питал искреннюю любовь: уделял им много внимания, тяжело переживал разлуку с ними, писал им длинные письма. Он любил антитезы; с явной радостью разыгрывал эффектный контраст между двумя своими ликами: грозного титана, перед которым дрожали сильные мира сего, и добродушного старого деда.

Со всем, чему кадят, пред чем склоняют выи,

Со всеми, кто в миру вершит судьбы мирские,

Я дрался сорок лет, с опасностью шутя!

И кто же, кто теперь меня сразил? — Дитя!{126}

И еще: «Ведь дома даже гром быть должен добрым, сын».

В иные минуты он нарочито отрекается от величия и славы:

И впрямь безумен я, взглянуть со стороны.

О, детвора! Ну что ж, могу признаться в этом —

Мне любы малыши, омытые рассветом…

Такое самодовольство невольно вызывает улыбку; но он действительно имел полное право гордиться своей жизнью. Можно также полагать, что, чтобы осуществить свою старость — а для него, как для всякого, она оставалась неосуществимой, — он прибегал к фантазмам, которых у него был целый арсенал. Уже Эвирадн был старым воином, перед которым дрожат императоры. Гюго изобретает новые образы: «С анкилозом гордым и тяжелым я словно скала».

Физический упадок, делающий старика более, чем когда бы то ни было, пленником собственного тела, он преобразует в окаменение, которое должно освободить его от органической плоти.

Но прежде всего он видит себя сакральным существом, «жрецом по праву». В стихотворении из сборника «Театр на свободе» читаем:

Старейшина племени — он жрец по праву.

Таков у нас обычай в горах. Нет ни одного чела, что не склонялось бы

Пред этим священством величавым — старостью.

Как мы уже видели, старость — подобно красоте — приближает к небу. Но в глубине своей мысли он идет еще дальше: старик есть сам Бог. Когда маленькая Жанна говорит: «Бог, добрый старый дедушка, слушает восхищенно».

Если Бог — это добрый старый дедушка, то дедушка уподобляется Богу. А мир, созданный Богом, подозрительно напоминает тот, что Гюго создал в своем творении; он говорит о них обоих, когда пишет:

Я вовсе не настаиваю, чтоб Бог всегда был сдержан:

ведь следует терпеть и кое-какие излишества порыва

у столь великого поэта…

Противопоставления природы оказываются тождественны тем, что Гюго создает в своих стихах. Бог — великий поэт; а старый поэт — это Бог. В другом стихотворении, датированном 1870