Старость - Симона де Бовуар

И старость, и немощи, и беспомощность положения — всё, казалось, призывало ее к смерти, как к единственному примиряющему исходу, но в то же время <…> воспоминания этого прошлого так и впивались в нее, так и притягивали ее к земле. <…> Тоска, смертная тоска охватила всё ее существо. <…> Всю жизнь слово „семья“ не сходило у нее с языка; во имя семьи она одних казнила, других награждала; во имя семьи она подвергала себя лишениям, истязала себя, изуродовала всю свою жизнь — и вдруг выходит, что семьи-то именно у нее и нет!»{122} Мы уже видели, что это горестное прозрение нередко выпадает на долю стариков — и что, как зачастую происходит, оно, заставляя их желать смерти, одновременно удерживает их в жизни. Потому что, как писал Руссо, они не выносят мысли о том, что всё было напрасно, что «весь труд их пропал даром».

После смерти Павла, не желая иметь ничего общего с Иудушкой, барыня вкладывает остатки своих средств в восстановление имения своих внучек, в Погорелку, и поселяется там вместе с сиротами. Но, внезапно утратив всякую цель в жизни, она оказывается придавлена грузом своих лет: «Никогда не приходило Арине Петровне на мысль, что может наступить минута, когда она будет представлять собой „лишний рот“, — и вот эта минута подкралась и подкралась именно в такую пору, когда она в первый раз в жизни практически убедилась, что нравственные и физические ее силы подорваны. Такие минуты всегда приходят внезапно; хотя человек, быть может, уж давно надломлен, но всё-таки еще перемогается и стоит, — и вдруг откуда-то сбоку наносится последний удар… это тот самый удар, который недавнего бодрого человека мгновенно и безапелляционно превращает в развалину». Управление имением не доставляло ей особых хлопот, но ей уже не хотелось этим заниматься, и сил становилось все меньше. «Явились старческие немощи, не дозволявшие выходить из дома… Старуха волновалась и рвалась, но ничего не могла сделать».

Ее внучки мечтали уехать. К своему удивлению, они встретили со стороны бабушки не гнев, а согласие. Во-первых, потому, что с утратой физических сил ее властный характер притупился; но также и потому, что — как это порой случается — разочарованная старость открыла ей глаза: «И не одно старческое бессилие участвовало в этой перемене, но и понимание чего-то лучшего, более справедливого. Последние удары судьбы не просто смирили ее, но еще осветили в ее умственном кругозоре некоторые уголки, в которые мысль ее, по-видимому, никогда дотоле не заглядывала». Поняв, сквозь мрак настоящего, обоснованность некоторых стремлений, она уже не имела воли им противиться — и отпустила девушек.

Но тогда вокруг нее образовалась невыносимая пустота. У нее возникло чувство, «что она разом получила какую-то безграничную свободу, до того безграничную, что она уже ничего не видела перед собой, кроме пустого пространства». Она велела закрыть бóльшую часть комнат, оставила себе только две, распустила слуг, за исключением двух старух. «…Ощущение пустоты не замедлило проникнуть и в те две комнаты, в которых она думала отгородиться от него. Беспомощное одиночество и унылая праздность — вот два врага, с которыми она очутилась лицом к лицу… А вслед за ними не заставила себя ждать и работа физического и нравственного разрушения, работа тем более жестокая, чем меньше отпора дает ей праздная жизнь. Всем она опостылела, надоела, и ей все и всё опостылели, надоели». Она, некогда столь деятельная, погрузилась в сонливую праздность, которая «мало-помалу, развратила волю и привела за собой такие наклонности, о которых, конечно, и во сне не снилось Арине Петровне за несколько месяцев тому назад. Из крепкой и сдержанной женщины, которую никто не решался даже назвать старухой, получилась развалина, для которой не существовало ни прошлого, ни будущего, а существовала только минута, которую предстояло прожить». Днем она большею частью дремала. «Потом вздрогнет, проснется, взглянет в окно, и долго без всякой сознательной мысли не отрывает глаз от расстилающейся без конца дали. <…> Лучшая часть ее существа жила в этих нагих и бесконечных полях». Она смотрела на них, ни о чем не думая, и вновь погружалась в старческую дрему. Иногда к ней возвращались воспоминания, но «без связи, в форме обрывков». Некоторые поражали ее сердце так, что она тяжко ревела, а затем с удивлением спрашивала себя, отчего плачет. «Вообще она жила, как бы не участвуя лично в жизни…»

Ее ночи были мучительны. В этом старом, уединенном доме она боялась всего: тишины, темноты, шумов, света и теней. В шесть утра она уже вставала, измученная. Ела скудно и плохо. Мерзла. «…Чем больше она дряхлела, тем сильнее сказывалось в ней желание жизни. Или, лучше сказать <…> желание „полакомиться“, сопряженное с совершенным отсутствием идеи смерти. Прежде она боялась смерти, теперь — как будто совсем позабыла об ней. <…> Всё, в чем она отказывала себе в течение жизни <…> сделалось предметом самых упорных помышлений <…> празднословие, льстивая угодливость ради подачки, прожорливость — росли с изумительной быстротой». Она мечтала о вкусной пище, которую ела когда-то в Головлеве, и о домашнем уюте — там, в Головлеве, «хорошее житье». Постепенно у нее не осталось сил и на то, чтобы обижаться на сына. «…Переход от брюзжаний самодурства к покорности и льстивости приживалки составлял только вопрос времени. <…> Иудушка <…> вдруг перестал быть ненавистным». Старые обиды исчезали сами собой, и Арина Петровна сделала первые шаги к сближению: попросила у сына головлевских запасов — грибов, карасей, птицы. Тот пригласил ее к себе поесть. Арина Петровна согласилась — она часто заходила к нему, чтобы вкусно поесть и переночевать в безопасности. С экономкой Иудушки она вела себя любезно: втроем они играли в карты. В конце концов она поселилась у этого прежде ненавистного сына — и умерла под его крышей.

Теперь видно, что можно с уверенностью отвергнуть одно глубоко укоренившееся предубеждение: представление о том, будто старость приносит с собой умиротворение. С античных времен человек средних лет стремился взглянуть на человеческое существование в оптимистическом свете; тем возрастам, к которым сам не принадлежал, он приписывал те добродетели, которых ему недоставало: невинность — детям, безмятежность — старикам. Он хотел видеть в конце жизни примирение с ее противоречиями, окончательное разрешение всех раздиравших ее конфликтов. Кроме того, это удобно: такая иллюзия позволяет — несмотря на страдания, которые, как известно, обрушиваются на стариков, — воображать их счастливыми и тем самым оставлять их на произвол судьбы. На деле же их подтачивает беспокойство: тест Роршаха позволяет обнаружить его у всех пожилых людей —