Старость - Симона де Бовуар

внуков, но огорчается, что играет рядом с ними лишь второстепенную роль. Она любит своего сына в его детях — но те в то же время еще и дети невестки, к которой она ревнует. Поскольку для женщины материнство часто источник самореализации, соперничество с дочерью или невесткой на этой почве может быть особенно острым. Особенно болезненно женщина переживает ощущение того, что с появлением внуков она как бы отступает на одно поколение назад, — и справиться с этим ей труднее, чем мужчине. Отец не конкурирует со своими сыновьями или зятьями. Кроме того, от него гораздо реже ждут помощи. Поэтому он, как правило, более равнодушен, чем бабушка. Но если он вовлечен в жизнь внуков, его чувства бывают столь же теплыми и даже менее противоречивыми. Виктор Гюго и дед Сартра скорее играли в дедушек, но любили своих внуков искренне и глубоко. Фрейд плакал, потеряв внука, вместе с которым он утратил и всякий вкус к жизни.

Чаще всего примерно тогда, когда внукам исполняется десять лет, а дедушка с бабушкой уже приняли свою старость, роль, которую играют последние, приносит им немало радости. Всё то, что делает родительство внутренне противоречивым, — стремление к отождествлению, компенсации, чувство вины или неудовлетворенности — бабушек и дедушек обходит стороной. Они могут любить внуков совершенно бескорыстно и щедро, поскольку у них нет ни прав, ни обязанностей по отношению к ним; им не поручено тяжелое дело воспитания, им не приходится говорить «нет», жертвовать настоящим моментом ради будущего. Именно поэтому ребенок часто отвечает им особой нежностью: он находит в них опору перед лицом родительской строгости; к ним он не испытывает ни ревности, ни желания отождествиться, ни обид, ни бунта — всех тех чувств, что отравляют его отношения с родителями. Став юношей, взрослым, в отношении к бабушке и дедушке он сохраняет чувство, не отягощенное прошлым. Как бы в отместку, старики направляют эту привязанность против промежуточного поколения; взаимодействуя с молодежью, они сами вновь чувствуют себя юными. Вне родственных уз дружба молодых людей особенно ценна для пожилых: она дарит им ощущение, что время, в котором они живут, по-прежнему принадлежит им, она возвращает им юность, уносит их в бесконечность грядущего — и становится лучшей защитой от хандры, что нависает над старостью. К сожалению, подобные связи редки: молодежь и старики принадлежат двум разным мирам, между которыми почти нет взаимодействия.

Отношения с детьми и внуками, как правило, занимают в жизни женщин гораздо больше места, чем в жизни мужчин. Возраст обрек женщин на куда менее резкое падение, у них больше возможностей действовать: менее ожесточенные, менее требовательные, чем мужчины, они в меньшей степени склонны к «дезангажированности». Помимо того, еще с молодых лет они привыкли жить для других и через них. Это продолжается, к сожалению или к счастью, и в их старости.

Как правило, даже сохраняя привязанность к семье и друзьям, пожилой человек постепенно отдаляется от них. Его эгоцентризм не только подпитывается охватывающим его равнодушием, но становится также плодом сознательного выбора. Это и защита, и месть: раз с ним не обходятся так, как он того заслуживает, и положиться он может лишь на самого себя, старик целиком сосредоточивается на собственной персоне. Своему другу, упрекнувшему его в молчании, Роже Мартен дю Гар в возрасте 70 лет ответил письмом, очень значимым: «Дело в том, что я старею, круг моих занятий сужается, я всё больше отдаляюсь от мира. С момента утраты мне трудно интересоваться чем-либо, кроме собственного удела (да и то…), мое внимание сфокусировано лишь на нескольких личных заботах, среди которых труд[238] занимает наибольшее место. Это не значит, что я предал свои дружбы: но их жизненная сила, как и сама жизнь, иссякает… Я быстро утомляюсь, к вечеру достигаю предела своих сил, мне нужно много сна и покоя, дни мои коротки, и даже весна уже не кажется мне продлевающей свет. Я вынужден избегать рассеянности, замыкаться в себе, сосредоточиваться на двух мирках, которые теперь во мне странным образом не сообщаются: в безмерном и пустынном пространстве прошлого, где я блуждаю значительную часть времени; и в настоящем — сузившемся, ограниченном, соразмерном моему существованию… Я воздвигаю себе небольшое шале в шумном лесу этого мира».

Иногда это отступление ведет к умиротворению. Так было с Руссо. Сначала он тяжело переносил груз лет. В «Прогулках одинокого мечтателя», проясняя, отчего ему до сих пор хочется верить в Бога, он рисует мрачную картину своего состояния: «Теперь, когда мое стесненное тоской сердце, моя обессиленная огорченьями душа, мое запуганное воображенье, моя взволнованная столькими окружающими меня страшными тайнами голова, когда все мои ослабленные страстью и горем способности утратили всю энергию, — стану ли я с готовностью лишать себя всех богатств, которые сберег…»{119} Позже он начинает примиряться с этим: «Предоставленный самому себе, я живу, правда, своим собственным внутренним существом; и хотя мне достаточно самого себя, я пережевываю, так сказать, впустую, воображенье мое иссякает, а мои угасшие мысли не дают больше пищи сердцу. Моя ослепленная, подавленная моими органами душа день ото дня слабеет и под тяжестью этого груза уже не имеет сил вырываться по-прежнему из своей ветхой оболочки»{120}. Но в последние два года небо над его головой прояснилось: «…вернулся к ясности, спокойствию, миру, даже счастью, поскольку каждый день моей жизни приятно напоминает прошлый и я не желаю, чтобы завтрашний был иным. <…> Осаждаемый со всех сторон, я не выхожу из равновесия, потому что больше ни к чему не привязан, опираюсь только на самого себя»{121}.

Руссо, страдавший от мании преследования, в конце концов от нее устал: он более не придавал значения заговорам, направленным против него. Удалось ему это благодаря возвеличиванию собственного «я», то есть благодаря иной форме паранойи, но именно она принесла ему покой.

Обычно уход в себя не спасает старика от других: его чувствительность сжата до границ узкого мира, но не исчезает окончательно. Он остается уязвимым — в теле, в привычках, в собственности. Угрозы сохраняются, а тревога не отступает.

Упадок и недоверие порождают в старике не только равнодушие к другим, но и враждебность. Так же, как положение женщины склоняет ее к ресентименту, положение старика порождает требовательность и обиду. Старость обрушивается на человека внезапно, и он испытывает смутное чувство несправедливости: оно превращается в целую гамму бунтов и отказов. Пожилой человек ощущает себя жертвой — судьбы, общества, близких: ему нанесли ущерб и продолжают наносить. Бывает так, что он вынашивает