Старость - Симона де Бовуар

И жизнь одну мы подменяем сотней,

И ждем, как ты. Но без надежды ждем.

Я открыла книгу Мэтью Арнольда и переписала эти строчки»{112}.

Недовольство может перерасти в бунт; так, например, у Ионеско: «Как я могу принять такое положение? Как вообще можно смириться с тем, что мы живем и что время давит на нас с таким натиском, словно вьюк? Это недопустимо. Надо было бы восстать»{113}.

А у Лейриса читаем: «Во мне есть нечто разрушенное — и я не могу надеяться, что это когда-либо восстановится: та старость, которой я всегда так боялся, окончательно воцарилась. А та буря, что внезапно, сурово меня настигла — и так же быстро схлынула, — была, я всё яснее это понимаю, не более чем бой арьергарда, последний отчаянный выпад, который я ей противопоставил».

Бунт — тщетен; в конце концов наступает примирение, но не без сожаления. Большинство стариков погружаются во мрак. Еще Аристотель замечал: «Они разучились смеяться». Доктор Баумгартнер утверждал: «Одной из наиболее стабильных и ясных черт психологии стареющего человека, безусловно, является утрата жизнерадостности». Перешагнув за 60, Казанова писал в одном из писем: «Что до моих мемуаров, думаю, я оставлю их как есть, потому что с 50 лет я способен говорить лишь о грустном — и это меня самого огорчает». Балланш писал: «Мадам Рекамье продолжает воспринимать ситуацию через грусть, господин де Шатобриан — себя самого через грусть, Ампер — время через грусть… Меня охватывает грусть».

В дневнике Эдмона де Гонкура, хоть он и мало говорит о себе, сквозит глубокая тоска. 17 июня 1890 года он записывает: «Бремя старости и осознание немощи, что уже выдает себя, — на фоне отдаления друзей и отъезда знакомых из Парижа — ввергают душу в тьму».

В последние годы Жид старался сохранять бодрый тон у себя в дневнике, еще более — в переписке. Но 1 июля 1949 года из Сен-Поль-де-Ванс он пишет Мартену дю Гару: «Только что пережил несколько отвратительных дней — густой, непроглядной хандры; вызванной — не знаю — то ли какой-то слабостью в сердце, то ли этим удушающим (меня) воздухом здешних мест, то ли одиночеством (Пьер и Клод уехали на три дня), то ли бездельем… Отвратительно».

Из Сорренто 15 июня 1950 года он пишет: «Несмотря на присутствие Катрин и Жана Ламбера, несмотря на чудесную погоду, восхитительное путешествие, почти удовлетворительное состояние здоровья — я только что пережил одни из самых тягостных дней всей моей долгой жизни. Еще не вышел из тоннеля, но, по крайней мере, различаю впереди освобождение».

11 июля 1950 года: «Увы! побуждений больше нет — как, впрочем, и всего остального: любопытства тоже. И я уже не знаю, откуда, с какой стороны я вправе был бы ждать какой-либо подлинной, глубокой и долговечной радости».

Одна молодая женщина написала мне о своем отце: «В 70 лет он страдает лишь от незначительных, чаще всего воображаемых недугов. Он печалится — он всё чаще грустит. Читает он тоскливо, как будто поверхностно; слушает нас, но грустит, смеется с печалью. На днях он насвистывал что-то у себя в комнате — и вдруг резко оборвал. Подумал, наверное: да к чему?»

Уныние пожилых людей не вызвано каким-то конкретным событием или особым обстоятельством: оно неотделимо от той скуки, что пожирает их, от горького и унизительного чувства собственной ненужности, одиночества — в мире, который отвечает им лишь равнодушием.

Приходящий с годами упадок тяжек не только сам по себе, он уязвляет пожилого человека, обрекает его на опасность в этом мире. Мы уже видели это: старик прозябает на грани болезни и нищеты. Он испытывает мучительное чувство незащищенности, которое усугубляется его бессилием.

Люди, обреченные на пассивную бездеятельность, становятся жертвами тревоги. Женщину изнутри разъедает беспокойство в той мере, в какой она лишена действия. То же самое и со стариками: они вновь и вновь пережевывают опасности, которых не в силах ни предотвратить, ни преодолеть. Даже если им ничто не угрожает, им достаточно осознавать свое бессилие, чтобы тревожиться: спокойствие, которым они пользуются, представляется им хрупким; будущее, поскольку они более над ним не властны, испещрено пугающими вероятностями. То бедствие, которое обрушивается на них, заключается в том, что они внезапно перешли из состояния ответственного взрослого к положению зависимого объекта. Эта зависимость делает их уязвимыми перед волей других, и они ощущают это даже в те моменты, когда она не проявляется явно. Это отчетливо видно, к примеру, в одном из опросов, проведенных в доме престарелых CNOR: те, у кого не было иного жилья, должны были остаться там до самой смерти. Но они не могли в это поверить. Многие опасались, что их прогонят — и они окажутся на улице, без средств к существованию. Даже предоставленный им комфорт их тревожил. Они говорили: «Сложно поверить, что всё это действительно продолжится… Боюсь, что долго это не продлится… Я вижу, что нас здесь пока не так много. Это наводит на мысль: почему? Быть может, это слишком дорого обходится? Да, и я спрашиваю себя: сможет ли всё это просуществовать при таком небольшом числе людей… Здесь так красиво, что невольно думаешь: неужели всё это надолго?.. Наверняка заправляющие всем этим знают свое дело. Но всё равно — от этого беспокойно…»

Когда моя бабушка по материнской линии, изможденная и уже частично потерявшая подвижность, согласилась переехать жить к моим родителям, она стала недоверчивой, немного хитрой. Она догадывалась, что ее присутствие тяготит моего отца. Она ни в чем не нуждалась, но всё-таки прятала в шкафу и по разным тайникам кусочки пряников, печенье — и потихоньку грызла их украдкой.

Старик остается настороже даже тогда, когда ему предоставлены все гарантии безопасности, поскольку он не доверяет зрелым людям: так он переживает свою зависимость от них. Он знает, что дети, друзья, племянники, которые помогают ему — деньгами, уходом или предоставляя жилье, — могут в любой момент отказаться от этой помощи или урезать ее. Они могут бросить его или распорядиться им без его согласия: например, заставить сменить место жительства — а это одна из главных причин его обеспокоенности. Он хорошо знает, на что способны люди среднего возраста. Он боится, что помощь ему оказывают не из привязанности или уважения, а по велению условной морали, не предполагающей к нему никакой личной теплоты. Он ощущает, что к нему хорошо относятся лишь из подчинения общественному мнению — мнению, которое легко обойти и которым можно пожертвовать ради удобства. Несчастья, которые тревожат старика, — болезни, потеря подвижности, то,