Старость - Симона де Бовуар

еще не вошла во взрослый: ничто не было мне недоступно, и я не надеялась, что хоть что-нибудь когда-либо сможет меня призвать. Однако в этом отношении есть решающая разница между юношей и стариком: юноша не равнодушен к миру; им движут неясные стремления, конкретные желания — он скучает, потому что общество, родители, обстоятельства подавляют его порывы. Как только угнетение ослабевает, возникает возможность, происходит встреча или благоприятное событие — круг размыкается, возвращается любопытство, а вместе с ним — и вкус к жизни. Тогда как старик скучает оттого, что обстоятельства — или его собственное безразличие — отвлекли его от проектов, а его любознательность[230] угасла. Мы уже видели, как в приютах, да и вне их, разверзается пугающая бездна: скука становится столь глубокой, что уничтожает не только всякую возможность развлечения, но даже всякое желание заняться его поиском.

Если пожилой человек отворачивается от своего времени, он не находит в нем ничего, что могло бы вырвать его из мрака. Но даже если он по-прежнему внимателен к происходящему, отсутствие цели омрачает его жизнь. Жид писал 19 сентября 1941 года: «Душа, лишенная цели и вся отданная досугу, скучает». Позже в «Да будет так» он назвал анорексией угасание в себе всякого желания: «Во мне почти не осталось любопытства к тому, что еще может принести жизнь… Я пресыщен днями и уже не знаю, на что потратить оставшееся мне на земле время. Анорексия — это безобразно бесстрастное лицо скуки». Порой ему казалось, что он уже не принадлежит к числу живых. 10 ноября 1942 года он писал: «Декорации сменились, а действие всё то же: одна и та же пьеса продолжается. Я уже давно перестал быть. Я просто занимаю место того, кого принимают за меня».

Слова «декорация», «пьеса» выражают ощущение дереализации, которое еще острее проявляется в следующем фрагменте «Да будет так»: «Вчера я поймал себя на том, что всерьез спрашиваю себя, действительно ли я еще жив. Весь мир был передо мной, и я прекрасно его воспринимал! но я ли его воспринимал?.. Всё существовало и продолжало быть — без моего участия. Миру я был не нужен. И в течение довольно долгого времени я отсутствовал». Здесь он описывает опыт деперсонализации, подобный тому, что наблюдается у некоторых психастеников: ничто их больше не интересует, ничто не вызывает отклика, у них нет больше проектов; мир кажется им картонной декорацией, а они сами — живыми мертвецами.

Что касается пожилых людей, которые продолжают трудиться, то они нередко делают это на фоне разочарования — потому что осознали свои пределы. Мы уже видели, что некоторые художники на исходе жизни превосходят самих себя: последняя «Пьета» Микеланджело — самая прекрасная. Но даже в этом случае они знают, что не совершают ничего, кроме своей работы. Эта утомительная монотонность порождает в них изможденное «а зачем?». Именно этот вопрос читается на последнем автопортрете Рембрандта. Микеланджело в старости продолжал заниматься скульптурой, но смотрел на свои творения с усталым недоверием. Он называл свои работы «куклами».

В одном из своих стихотворений[231] Йейтс представляет насмешливого духа, вступающего в диалог со старым писателем. Тот сначала говорит с удовлетворением:

«Вот! — сделал всё я, что хотел!» —

Под старость думал он. —

«Ведь мастерством я овладел, —

Есть мудрость, опытность», но пел

«Что толку?» — громче пел Платон.

Верди писал свои последние — и самые прекрасные — оперы без радости. «Аромат печали», что оставляет в сердце всякое завершение, особенно остро ощущается пожилыми творцами. Они так и не «встретились с самими собой» — и теперь знают, что уже не встретятся, какими бы ни были их достижения.

Когда человек больше не устремлен к целям, когда ничто уже не предъявляет ему требований — он обречен на скуку. И всё же это состояние сопровождается некой компенсацией, которую некоторые ценят очень высоко: от них больше не требуется усилий — им позволена леность. Мы помним, что Фонтенель и Эмерсон восхищались в старости тем, что она позволяет снизойти ниже самого себя. «Бездействие — не без прелести», — говорил в старости Сент-Эвремон. Жуандо писал, что преклонные лета — это «настоящие большие каникулы после переутомления чувств, сердца, разума, которыми была жизнь». «С приближением старости приходит своего рода абсолютный досуг. Уже не нужно напрягаться ради успеха… Какая передышка!» «Привилегия старости: ей нечего ни выигрывать, ни терять». Пожилые люди редко испытывают чувство вины: возраст служит для них оправданием и прикрытием; он снимает необходимость участвовать в профессиональной гонке. В сексуальной — тоже: импотенция, фригидность более не требуют пояснений. Становятся нормой любые недостатки: рассеянность, некомпетентность. Некоторые изъяны и вовсе исчезают: уродство как бы растворяется в общем разрушении, которое приносят годы; есть женщины, которые кажутся красивыми задним числом, тогда как в юности они были неказисты. Люди, для которых быть взрослым означало нести бремя, те, кто плохо приспособился к зрелости, нередко находят в старости свои преимущества.

Только вот та снисходительность, которой они пользуются, обходится им дорого: их недостатки прощаются лишь потому, что их уже считают окончательно неполноценными; им нечего терять — ведь всё уже потеряно. Они освобождены от чувства вины, но расплатой за это становится горькое ощущение утраты и упадка, которое испытывает большинство из них. Взрослые обращаются с ними как с детьми, как с вещами. Факт, что биологически, экономически, социально их положение ухудшилось. Во всех испытаниях, которым они подвергаются, проявляется отвращение к самим себе — тем более глубокое, чем хуже их материальное положение, — и оно может привести к затяжному унынию.

«Неприятна не смерть, а упадок, — писал Балланш. — Я это отчетливо ощущаю у мадам Рекамье, у господина де Шатобриана; то есть ощущаю, насколько это тягостное чувство влияет на них». Некогда обладавший властью человек не может примириться с ее утратой. Черчилль держался за нее с ожесточением; Петен своей чести предпочел ее видимость. Отстраненные от своих постов президенты компаний, промышленники, руководители фирм, даже внешне сохранив свои очертания, становятся не более чем блуждающими тенями. Даже в ситуациях, кажущихся особенно благополучными, пожилой человек страдает из-за того, что должен умалить себя. Обаятельная, приветливая и окруженная вниманием, Нинон де Ланкло в старости писала Сент-Эвремону: «Все говорят, что другие отыщут побольше причин для жалоб, чем я; и всё же, если бы мне когда-то предложили такую жизнь, я бы повесилась». В 58 лет Вирджиния Вулф записала в дневнике 29 декабря 1940 года: «Я отвергаю суровую старость — я чувствую это. Я раздражена. Я резка.

Чем далее живем