Старость - Симона де Бовуар

сравнений поразительно. В молодости мир — это бесконечная полнота смыслов и обещаний; малейшее происшествие оборачивается бесчисленными обертонами. Позднее, в мире, суженном до масштабов нашего недолгого будущего, вибрации постепенно затихают.

Ценности и цели, которые мы встречаем вне себя, — это плод наших вложений. Пустотой нас окружает наша собственная инерция, бездеятельность, а также утрата нами страстной увлеченности. Розы и кувшинки у Андерсена молчат оттого, что желание писать покинуло его. Всякая мораль мгновения ошибочна, ибо она не учитывает истины времени; три «экстаза»{110} времени могут быть утверждены лишь вместе; настоящее не существует само по себе; для-себя существует лишь в трансцендировании от прошлого к будущему, и именно в свете наших проектов мир раскрывается перед нами; он беднеет, если эти проекты редеют. Отказ от деятельности — это не путь к некоему ленивому блаженству, которого нас якобы лишала активная деятельность: это — опустошение вселенной через стерилизацию будущего. Если восприятия «притупляются» привычкой, если мир кажется выцветшим и уже поглощенным прошлым, то не потому, что наши воспоминания слишком насыщенны, но потому, что новые проекты больше не оживляют нашего взора.

Старик, так же как и молодой человек, не может удовлетвориться той неподвижностью, о которой грезит Мориак, утверждая, будто «жить» уже достаточно, чтобы быть занятым; он сам опровергает эту мысль: никогда он не писал так много, как в последние годы своей жизни. Ничего не хотеть, ничего не делать — значит обречь себя на унылую апатию, в которую впадают многие пенсионеры. Беда в том, что найти новые причины для действия трудно, когда прежняя деятельность становится недоступной. Лишь для немногих стариков досуг оказывается расцветом ранее подавленного призвания или распахивает перед ними неожиданные возможности. В Америке хорошо известны два таких примера. Лилиан Мартин ушла из Стэнфордского университета, чтобы стать «старшим консультантом по вопросам старости». В 65 лет она научилась пользоваться пишущей машинкой, в 77 — водить автомобиль, а в 88 — поднялась вверх по Амазонке на лодке. В 99 лет она вместе с четырьмя помощницами, каждая в возрасте около 60, занялась ведением фермы в 25 гектаров.

Старая женщина по прозвищу Ма Мозес, утратив в 75 лет возможность заниматься физическим трудом, начала писать миниатюры. В возрасте 100 лет она создала одно из своих самых известных произведений — «Канун Рождества». Она умерла в Нью-Йорке в возрасте 101 года.

Это исключительные случаи. Мы уже видели, что даже в пределах собственного праксиса зачастую невозможно проложить новые пути. Тем более иллюзорно надеяться произвольно изобрести себе интересы и удовольствия. «Только те удовольствия, которыми ты наслаждался до 30 лет, способны и впредь доставлять радость», — замечал Стендаль. Черчилль, который много времени посвящал живописи, тем не менее жаловался: «Трудно изобрести себе новые интересы на закате жизни».

Вот почему с возрастом у нас пропадает вкус к познанию. Очень немногие хотят, подобно Сократу, заниматься познанием ради самого знания, в настоящем: чаще всего мы интересуемся чем-то в определенной перспективе. А иначе — зачем? Отсутствие проекта убивает желание узнавать: «Правду сказать, — пишет в старости Шарль де Сент-Эвремон, — я ищу в книгах скорее то, что мне приятно, чем то, что может меня научить. Чем меньше у меня времени, чтобы заниматься каким-то делом, тем меньше мне хочется об этом деле узнавать». В «Рассуждениях» Руссо схожим образом замечает: «Оставшись замкнутым в узком кругу прежних знаний, с возрастом я не испытываю, как Солон, счастья от ежедневной учебы; и мне даже приходится остерегаться опасной гордыни — хотеть постичь то, чего я более не в состоянии как следует понять». Одной из наиболее заметных черт пожилого человека становится утрата интеллектуального аппетита. В 82 года Андре Зигфрид утверждал: «Старость — это всего-навсего угасание любопытства». Стюарт Милль рассказывал о своем отце: «Он считал человеческую жизнь печальной, когда увяла свежесть юности и любопытства», — он, естественно, связывал одно с другим.

В «Воспоминаниях», особенно во втором томе, Мориак неоднократно отмечает свое равнодушие к свежим книгам и новой музыке. Его удивляло «маниакальное стремление к знаниям и к культуре», которое Жид сохранил до глубокой старости. И всё-таки даже у Жида со временем проявляется безразличие. В своем дневнике он записывает 30 июля 1941 года: «Финал жизни. Последний акт немного вялый; возвращения к прошлому, повторы. Хочется какого-нибудь неожиданного поворота, но уже не знаешь, что придумать». В 80 лет в книге «Да будет так» он пишет: «Пока еще я не ощущаю ослабления своих умственных способностей, но куда бы их теперь пристроить?»

Нелюбознательность и равнодушие пожилого человека усиливаются его биологическим состоянием. Напряженное внимание к миру утомляет его. Даже те ценности, что придавали смысл его жизни, он зачастую уже не в силах утверждать. Так, когда Пруст в последний раз встречает барона де Шарлю, этот некогда блистательный аристократ уже утратил свою гордую надменность. Повстречав маркизу де Сент-Эверт, которую он прежде презирал, он кланяется ей, как королеве. «Всё свое прежнее снобистское высокомерие, — пишет Пруст, — он уничтожил одним движением — той нарочитой застенчивостью, тем робким усердием, с каким снял шляпу». Объясняя этот жест, Пруст предполагает, что причиной его была, вероятно, «некая телесная мягкость, отрешенность от реальности жизни — та самая, что так поразительно ощущается у тех, кто уже вступил в тень смерти».

Интеллектуальное и эмоциональное безразличие пожилого человека может привести его к полной инертности. В старости Свифт ощущал, что его больше ничто не касается: «Я просыпаюсь в таком состоянии равнодушия ко всему, что может произойти в мире или в моем узком кругу, что <…> непременно остался бы в постели на весь день, если бы приличие и страх перед болезнью не выгоняли меня из нее».

Наименее тяжелой бывает старость у людей с широким кругом интересов. Им легче, нежели другим, справиться с переориентацией. Клемансо, отстраненный от власти, взялся за перо. Ученый, чья научная деятельность пошла на спад, если он политически ангажирован, находит иное поле, где бы мог приложить свои силы. Но даже в таких случаях человеку трудно отказаться от того, что долгое время было центром его жизни. Порочный круг постепенно втягивает в себя большинство из нас: бездействие гасит любопытство и страсть, а наше безразличие опустошает мир — мы уже не видим в нем никаких причин действовать. Смерть поселяется и в нас, и в вещах.

Одна страсть владеет стариком более прочих: честолюбие. Утративший в этом мире свою хватку и оттого не знающий больше, кем он является, старик хочет производить впечатление. Он лишился собственного образа и пытается отыскать его вне себя. Он жаждет наград, почестей, званий, академического признания. Угасшая жизненная энергия делает его неспособным к подлинному желанию, к