Старость - Симона де Бовуар

даже у тех, кто утверждает, что чувствует себя удовлетворенным и не тревожится. По протоколам теста Роршаха в 1956 году в Америке был составлен типовой психологический портрет старого человека: «Пожилые люди подозрительны, тревожны и уклончивы в подходе к тесту Роршаха <…> они демонстрируют интровертированную внутреннюю жизнь, лишенную зрелости, окрашенную в фантастические, нереалистичные тона <…> они испытывают трудности в отношениях с другими людьми: практически полное отсутствие эмоциональных потребностей <…> присутствуют ригидность, стереотипность, интеллектуальная беспомощность». Мы сталкивались со всеми этими чертами у стариков и увидели в них отклик на реальные трудности их положения.

Доктор Реверзи, оказавший помощь многим старикам, пишет в предисловии к «La Grande Salle» Якобы ван Вельде: «Исключительно романисты — хорошие или плохие — способны верить в счастливую старость. Существует одна-единственная старость: участь прикованной к больничной койке и судьба вдовствующей дамы в кресле с высокой спинкой в конечном счете совпадают… Эти наполовину окаменевшие существа поразительно напоминают взрослых и детей, какими они некогда были. И зачастую они не стали ни на йоту лучше. Желание жить в них не угасло. В них по-прежнему живы прихоти, страсти и капризы. Никому из тех, кого я встречал, не придала прожитая жизнь той мудрости или той безмятежности, которыми обладают добрые дедушки и бабушки книжного мира».

На самом деле судьба вдовствующей дамы более благоприятна, чем участь постоялиц домов престарелых; но Реверзи хочет сказать, что и она тоже охвачена тревогой и беспокойством. И он прав; хоть я и не могу принять ту суровость, с которой он описывает стариков. Почему пожилой человек должен быть лучше того взрослого или ребенка, каким он некогда был? Уже само по себе оставаться человеком, когда у тебя всё отнято — здоровье, память, материальные средства, престиж, власть, — невероятно трудно. Необходимая для этого борьба, которую ведет старик, может принимать жалкие или смешные формы: его причуды, скупость, хитрость способны раздражать или вызывать улыбку; но в действительности эта борьба печальна. Она — в отказе пасть ниже человеческого, в несогласии с тем, чтобы стать тем насекомым, той инертной вещью, в которую люди средних лет стремятся обратить старика. Есть нечто героическое в стремлении сберечь хотя бы толику достоинства в столь глубоком обнищании.

* * *

Ослабленный индивид, который борется за то, чтобы остаться человеком: некоторые старики не согласны на такое определение. Жуандо утверждает: «Старик, хотя и перестал чувствовать то же самое, глядя на спектакли и слушая концерты, что и молодой человек, всё ж таки видит не менее изумительные горизонты, улавливает не менее чудесные акценты». Подобно тому как ребенок — это не просто урезанный человек, старик здесь — не ужатый взрослый, а цельная личность, проживающая свой уникальный опыт[239]. Может быть. Однако в то время как мир детства многократно описывался в своей неповторимости, старческий мир — судя по тому, как его представляют сами старики в своих книгах, — отличается от мира взрослых лишь утратами. Что касается мудрости преклонных лет, то она также не внушает мне доверия. Жид вторит Монтеню — и я с ним согласна, — когда записывает в своем дневнике 25 января 1931 года: «Я всей душой презираю ту разновидность мудрости, к которой приходят лишь через остывание или усталость».

Впрочем, гипотезу, приведенную мною в начале этой главы, нельзя полностью отвергнуть: бывает, что исключение старика из общественной жизни сопровождается обогащением и освобождением. Бернард Шоу, который между 50 и 60 годами сильно боялся смерти и слабоумия, заявлял, что после 60 вошел в «свое второе детство»: он испытывал восхитительное чувство свободы, жажды приключений, безответственности. В том же духе выражался Жан Жионо в интервью, которое он дал на семидесятом году жизни. Незадолго до своей смерти Полан замечал: «Это очень интересно — старость: испытываешь множество чувств, которые, как ты прежде полагал, бывают только в книгах»[240].

В эссе «Искусство старения» Джон Каупер Поуис восхваляет старость. По его мнению, именно в этом возрасте человеку предоставляется возможность заниматься «той пассивной деятельностью, благодаря которой наш человеческий организм сливается с Неодушевленным». Счастье старости — в том, чтобы приблизиться к Неодушевленному. Человек становится всё более одиноким; Неодушевленное тоже одиноко: «Между стариком, греющимся на солнце, и осколком кремня, на который падают солнечные лучи, существует невыразимая взаимность». Человек, наконец освобожденный от своих обязанностей, может предаться радостям созерцания. Поуис рассказывает, как в детстве застал своего деда, сидящего на диване, неподвижного, глядящего на вечерние тени и блики: «Запомни, Джонни, — сказал тогда дед, — в моем возрасте я не могу больше делать ничего другого». Он напрасно извинялся, считает Поуис. Старик имеет право на бездействие: наконец — никаких обязанностей! наконец — покой! Человек выходит за пределы долга. Подобно ребенку, он перешагивает через мораль, и эта внеморальность дарует ему «магическое равновесие, внутреннее озарение».

Дело в том, что для Поуиса жизнь в старости оказалась временем процветания. Он никогда не чувствовал себя по-настоящему в своей тарелке в роли взрослого: его обременяли занятия — лекции, курсы, — которые тяготили его и отвлекали от единственных, по его мнению, чего-то стоящих удовольствий — от созерцания и мечты. Его поведение нередко казалось странным даже друзьям. С возрастом его эксцентричность стала восприниматься как нечто естественное. Он смог отдаться радостям «бездействия». Но на деле как раз таки в эти годы досуга родилось множество прекрасных произведений, требовавших огромных усилий. Поуис принадлежит к тому небольшому числу людей, которым уход от дел позволяет осуществить свое до того подавленное призвание.

Это — исключение. Но и в самом деле, старость обладает некоторыми преимуществами. Быть вытесненным на периферию человеческого общества — значит освободиться от обязанностей и форм отчуждения, которые в нем неотъемлемо присутствуют; большинство стариков не в силах воспользоваться этой возможностью, но некоторым она всё же дана — и некоторые ею пользуются.

Человек, потерявший вместе с профессией и свой социальный статус, болезненно переживает ощущение собственной ничтожности. Он впадает в уныние или — если ему повезло оказаться среди привилегированных — ищет в утешение утраты бытия компенсацию в видимости: он жаждет ролей, функций, титулов, почестей. И всё равно из этого обнажения может быть извлечена истина, внутренняя сила: Лир, утратив всё, сбрасывает с себя лохмотья и обличает тот обман, которым был ослеплен прежде. Отторгаемые обществом, многие старики выигрывают хотя бы в том, что им уже не нужно ему угождать. У них нередко встречается та самая равнодушная независимость от мнения окружающих, которую Аристотель называл «наглостью», способная перерасти в освобождение. Она избавляет их от необходимости лицемерить. В рамках опроса у стариков разных возрастов поинтересовались, что