Старость - Симона де Бовуар

имеет для них наибольшее значение; те, кому было от 60 до 70 лет, заговорили о привязанности к близким и своих занятиях; а те, кому было за 80, резко отвечали: «Поесть», — что, по правде говоря, справедливо и для остальных. Новые постояльцы дома «Виктория Плаза» с удовлетворением говорили: «Наконец-то я могу быть собой! Я больше не чья-то жена, не чей-то служащий: я — это я». Они больше не определяли себя через социальную функцию, а ощущали себя личностями, которым позволено вести свою жизнь не по внешним предписаниям, но в соответствии с собственными предпочтениями. «Теперь я могу делать всё, что мне вздумается!» — добавляли они. Жители «Сите дю Солей» не занимаются ни культурной деятельностью, ни тем, что принято называть «конструктивным»: как заметил один из наблюдателей, работавший с ними с момента основания сообщества, они просто больше не чувствуют, что обязаны чем-то заниматься. Раньше в дело вступало социальное давление; они притворялись заинтересованными; теперь же они по-настоящему являются самими собой.

Освобождением старость оказывается, в частности, для женщин: всю свою жизнь они были подчинены мужу, посвящали себя детям — и вот наконец получают возможность подумать о себе. Буржуазные японки, которых в молодости держат в строгих рамках, нередко переживают бодрую старость: мне приводили примеры тех, кто разводился в 70 лет, чтобы насладиться остатком жизни, и ни на миг об этом не пожалел. Бунт пожилой женщины против запретов и обязанностей, которые сковывали ее до того, — это тема пьесы Брехта «Недостойная старуха», по которой был снят фильм. Вдова 72 лет, к ужасу всей семьи, закладывает дом и позволяет себе всё, чего ей хочется: ездить на фаэтоне, пить красное вино, ходить в кино, засиживаться допоздна и валяться по утрам в постели. Она больше не признает социальных табу: начинает общаться с сапожником, человеком низшего по ее прежним меркам круга. Она топчет навязанный ей с юности идеал достоинства, отдавая предпочтение собственным порывам. Конечно, многие женщины по-прежнему упрямо держатся за ценности, в которых протекала их жизнь, и стремятся навязать их молодым. Но их положение всё же открывает перед ними возможность освободиться от отчуждения.

Свобода пугает, а потому пожилой человек иногда от нее отрекается. Когда Жид получил Нобелевскую премию, Сартр сказал ему: «Ну вот! теперь вам нечего терять, нечего приобретать: вы свободны поступать и говорить, как вам угодно». — «Ох! свободен, свободен…» — ответил Жид, замявшись. Его самые дерзкие произведения были написаны им не в последние годы жизни. Однако другие, напротив, с возрастом сбрасывают бремя общественного мнения. Так, Мориак пишет в «Блокноте» от 28 июля 1953 года: «Вот в чем преимущество упадка: ты слишком известен, слишком явлен миру уже слишком долго, чтобы чьи-либо слова — добрые или злые — могли изменить в людях их представление о тебе». В молодости он почти не высказывался на политические темы. Фашистская агрессия в Эфиопии, гражданская война в Испании, как он сам выразился, вызвали у него «немощный крик». В оккупации он написал «Черную тетрадь». А затем «вновь заснул». После получения Нобелевской премии — врученной ему в день побоища в Касабланке — он пишет: «Я пробудился от оцепенения, решив вновь вмешаться, и после резни в Касабланке марокканская драма заставила меня вновь сблизиться с молодыми католиками: я стал прежним Мориаком из „Сийона“ 1904 года, Мориаком басков и испанской войны. Так зародилась радиостанция „Франс-Магреб“». В другом месте, вспоминая этот период, он пишет: «С тех пор я был ангажирован». Он выступал со статьями против пыток в Алжире и участвовал в уличных протестах. В 1958-м — из восхищения де Голлем, а может быть, и от усталости — он отошел от борьбы.

Свободный и дерзкий в своих сочинениях, Вольтер настолько осторожничал в жизни, что она порой граничила с двуличием. Лишь к старости он активно выступил против несправедливости и религиозной нетерпимости. Ему было 66 лет, когда он услышал о деле Каласа. Он сделал всё возможное, чтобы собрать сведения: отправился в путешествие, чтобы встретиться с людьми, которые могли бы его просветить, расспрашивал членов семьи. Убедившись в их невиновности, он обратился к своим влиятельным знакомым. В 1762-м — в возрасте 68 лет — он опубликовал памфлет, всколыхнувший общественное мнение, и в итоге добился отмены приговора. Все судебные издержки он оплатил из своего кармана. Три года спустя он вступился за супругов Сирвенов, обвинявшихся в том, что они якобы сбросили в колодец свою дочь, которая хотела стать католичкой: в действительности она страдала душевной болезнью и свела счеты с жизнью. Сирвены были вынуждены бежать, бросив всё, что у них было, и были заочно приговорены к смертной казни. Вольтер вел борьбу за их реабилитацию вплоть до 1771 года. Казнь рыцаря де Ла Барра в 1766-м ужаснула Вольтера, и он укрылся в Клеве. Но он преодолел этот страх. Он вмешивался и в другие дела. В частности, в дело Монбайи, где супружескую пару обвинили в отцеубийстве: мужа казнили, а беременную жену временно пощадили. Во время ее заключения Вольтеру удалось доказать невиновность обоих.

В некоторых стариках теплится нечто неукротимое, даже героическое: они невозмутимо рискуют жизнью, к которой уже не привязаны. Мальзерб защищал Людовика XVI в 1792 году — ему было тогда 72. «Ничто не могло помешать ему во время процесса называть короля — королем, а при обращении к нему — „сир“. „Отчего вы так дерзки?“ — спросил его один членов конвента. — „От презрения к жизни“»[241], — ответил он. Арестованный в октябре 1793 года, он отказался защищаться и спокойно пошел на гильотину, предварительно заведя часы. Другие, не рискуя головой, готовы поставить на кон свою репутацию, карьеру. Так, доктор Спок, знаменитый американский педиатр, обвиненный в участии в движении против войны во Вьетнаме, заявил в 1968-м, ему было 80 лет: «В моем возрасте почему бы мне не выйти на протест рядом со Стокли Кармайклом?»

У людей, умевших брать на себя риск, к старости смелость порой приобретает особенное сияние. Рассел всегда был упрям и мужествен, но никогда его храбрость не проявляла себя столь ярко, как в 1961-м, когда ему было 89 лет. Как член Comité des cent, выступавшего против ядерного оружия, он призвал публику к акции ненасильственного протеста — и, несмотря на запрет полиции, сел прямо на землю посреди других участников. Его возраст и имя придавали поступку такую весомость, что она исключала безнаказанность, — и он действительно провел неделю в тюрьме. Кардиналы конклава заблуждались насчет старости, когда, поверив в ее безопасность, избрали папой кардинала Ронкалли. Тот всегда поступал так, как считал нужным, ничем не позволяя себя устрашить. Понтификат открыл перед ним огромные возможности, и он